Седло для дракона стр. 87
тяжело. Но при любом другом раскладе еще тяжелее.
Ул застыл. Такая мысль, как видно, никогда не приходила ему в голову.
– Я не знаю, – растерянно сказал он. – А Яра как же? Как я ей объясню?
– Яра поймет, – сказала Кавалерия. – Должна понять. Ведь она тоже одна из нас. Пока же считай, что ты получил недельный отпуск. Но не больше… И перестань подсыпать Азе овса! Я понимаю, что это на нервной почве, но если ты собрался таким образом извиняться, то способ не лучший.
Ул хотел что-то добавить, но Кавалерия уже исчезла в амуничнике, чтобы вернуться оттуда с седлом в руках.
– Вопросы? – спросила она у Ула.
Ул покачал головой и подобрал с пола рюкзак. Он делал это медленно, словно во сне, что-то стыкуя для себя. Вскоре он опять появился на чердаке старших шныров. Макс и Афанасий вопросительно уставились на него. Родион сидел с двуствольным шнеппером в руках. Он уже ухитрился разобрать его и, сняв стволы, придирчиво разглядывал их на свет. Ул подошел к Родиону и выдернул шнеппер у него из рук.
– Вертай взад! Я как чувствовал, что ручонки потянутся! – велел он. – И ты, Макс, тоже! Куда ящик дел?
Спустя еще пять минут Ул вышел к Яре. В руке у него был глобус, за плечами – рюкзак. Яра сидела на чемодане и смотрела на площадку у ворот, где сквозь трещины асфальта пробивалась трава.
Здесь на траве огромный надутый красавец голубь плясал перед маленькой голубкой. Голубка была невзрачная, да еще и хроменькая. Но голубю это было не важно. Он раздувался, вертелся и пританцовывал. Перья его переливались на солнце. Голубка, не обращая на него внимания, ходила и поклевывала что-то в траве. Вид у нее был озабоченный, умный и немного грустный. Чувствовалось, что птенцы у них будут хорошие. У таких печальных голубок всегда бывают хорошие птенцы.
Глава девятая
Невеста пластикового скелета
Тот человек, которого ты любишь во мне, конечно лучше меня, я не такой. Но ты люби, и я постараюсь быть лучше себя.
Был седьмой час вечера. Солнце путалось в ветвях. В оранжевой продуваемой кофте-сеточке, благоухающий одеколоном, далеко отставивший ножку и мило улыбающийся во все стороны, Дионисий Тигранович Белдо чертил роликовыми коньками дорожки в ботаническом саду. Неподалеку на газончике стояли Младочка, Владочка и верный Птах и любовались, как, круто забирая ножками и разворачиваясь, глава форта прижимает к груди рано пожелтевший, с ало-зелеными прожилками лист платана.
– Я
люблю вас, люди! Я дарю вам свою любовь! – шептал Белдо.
Многочисленные прохожие останавливались, с одобрением наблюдая поэтического старичка. Внезапно какой-то карапуз воскликнул:
– Ой, мама! Птичка!
И точно – с ближайшего дерева растрепанным комком свалилась и замерла на асфальте птица. Белдо слегка толкнул ее коньком. Воробей не шевельнулся. Возможно, это был первый в мироздании воробей, умерший от разрыва сердца.
– Млада! Это ты, что ли, змеища?! – недовольно крикнул Дионисий Тигранович.
– Я-то тут при чем? Кто тут свою любовь во все стороны посылал? – проворчала Млада. Последнее она, впрочем, произнесла себе под нос.
После странной смерти воробья зрители как-то сами собой рассосались. Недовольный Белдо подошел к своим ведьмищам.
– Я замерз! Давай свитер! – велел он Владе.
– Какой свитер? Вы же сами велели не брать! – удивилась