Сегун I стр. 17
А когда я, наконец, взял себя в руки, он спокойно поднял мою чашку и вытер её краем своего рукава.
— Что-то не так?
Я вытер лицо тыльной стороной ладони. Дыхание выравнивалось, но в груди всё ещё бушевала буря.
— Нет-нет… Всё в порядке. Просто… кое-что вспомнилось.
— Вспомнилось то, что не помнишь? — Нобору долил мне отвара. — Значит, память начинает возвращаться. Это хорошо. Но не торопи её. Вспоминать — это всё равно, что смотреть на солнце. Если пристально вглядываться — можно ослепнуть. Уж я-то знаю…
После чаепития Нобору приказал мне прилечь и отдохнуть.
Я опустился на циновки. Больная нога вытянулась с мучительным усилием. Колено горело уже целой кузницей…
Нобору вышел из хижины, а затем принёс деревянный таз с холодной водой и несколько маленьких глиняных горшочков, набитых до отказа какой-то пахучей жижей.
— Лежи и не дёргайся. Будет больно, но это лекарство. — сказал он без предисловий. — Хочешь выжить — терпи.
Он начал с осмотра и стал прощупывать моё тело на предмет скрытых травм. Узловатые пальцы старика давили на точки вдоль позвоночника, затем продавливали живот, а после дошли и до злосчастного колена.
В голове Нейра тихо комментировала:
[Он оказал воздействие на акупунктурные точки, соответствующие меридианам печени и желчного пузыря. В традиционной восточной медицине травмы суставов, особенно коленных, связывают с застоем ци в этих каналах, часто вызванным гневом или подавленной агрессией. Его методы эмпиричны, но анатомически точны. Давление соответствует расположению нервных узлов.]
Нобору размял травы в каменной ступке, затем добавил немного воды из таза и несколько капель тёмной жижи из одного горшочка. Получилась густая, зелёно-коричневая паста.
— Это снимет жар и опухоль, а заодно выгонит дурную кровь, — пояснил он, накладывая пасту на моё колено толстым холодным слоем. — Главное — держи теперь и не смывай как можно дольше. Если смоешь — будешь хромать до зимы. А зима в горах не прощает слабости. Уж я-то знаю…
Потом он дал мне выпить какого-то чёрного взвару… От него пахло грибами и сырой землей — странный запах для напитка.
— Это усмирит внутренний жар. — сказал Нобору, наблюдая, как я подношу чашу к губам.
Я залпом выпил. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок тяжёлой живой массой. Горечь взвара напомнила мне дешёвый армейский табак, который мы курили в окопах под Гомелем.
Я невольно закашлялся.
— Теперь спи. — сказал он, вставая на ноги. — Я пойду разделывать оленя. Нужно мясо приготовить да шкуру выделать. А тебе нужно, чтобы лекарство сделало свою работу. И много не думай. Думание — тоже болезнь. Особенно сейчас. Уж я-то знаю…
Отодвинув полог, он вышел из хижины, а я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены.
Я уставился в потолок. Холод от мази на колене постепенно растворялся, сменяясь далёким теплом. Боль притупилась, стала ноющим фоном… А на передний план вылезло…
Одиночество — мой вечный спутник поневоле…
Оно пахло пылью казармы после отбоя, когда все спят, а ты лежишь и смотришь в потолок, слушая храп соседей и думая, что у тебя нет ни дома, куда можно написать письмо, ни человека, который будет ждать. Оно было вкусом холодной