Сегун I стр. 22
пещеры. Собирал сухой и хрустящий хворост, определённой породы. Выкапывал коренья, срывал с кустов какие-то невзрачные листья, находил в трещинах скал лишайники, похожие на серую кожу.
— Это — сэнна. Она служит для прочистки, если вдруг живот заболит. -делился со мной Нобуро в одной из таких прогулок. — А это — кусо. Хороший и полезный корешок. Пожуёшь — и есть не захочется. Вон те красные ягоды никогда не трогай. Они хоть и красивы, как девица на празднике, а яд в них хуже змеиного. Хотя и в некоторых девицах его хватает. Уж я то знаю…
Я кивал, а Нейра в моей голове продолжала сыпать данными:
[Senna alexandrina. Слабительное. Содержит антрагликозиды. Kuzu (Pueraria montana var. Lobata) -rрахмалистый корень. Источник углеводов, обладает жаропонижающими свойствами. Красные ягоды — вероятно, Tripterygium wilfordii. Нейротоксин. Смертельно опасны.]
Но помимо всего прочего, старик также велел мне поддерживать порядок. Я подметал каменный пол метелкой из веток. Вытряхивал циновки. Раскладывал по местам глиняную посуду и вешал на крючок котелок после ужина. Я старался делать это всё тщательно и не спеша.
— Порядок в жилище — порядок в душе, — наставлял меня Нобуро, пока я сгребал в кучу пепел из очага. — Пыль на полу — это смятение в мыслях. Уж я то знаю…
Я не был против такой эксплуатации. После нескольких месяцев, проведённых в стерильных кабинетах токийских небоскребов, где даже кофе приносил безмолвный сервис-робот, эта простая, в какой-то степени медитативная работа меня успокаивала. Да и руки многое помнили… Помнили детдом в Воронеже, где полы мыли до скрипа всем отрядом. Помнили армейскую казарму, где за малейшую пыль на тумбочке могли отправить чистить грязные сортиры. Было что-то очищающее в этих физических и понятных задачах. Я хотел добром отплатить Нобору. И делал это так, как мог.
Чуть позже старик стал брать меня с собой и в более длительные прогулки. Сперва мы ходили к широкому ручью. Потом — чуть дальше, на склоны, где росли нужные ему травы. Потом — на мелководные перекаты горной реки, где он учил меня ловить рыбу голыми руками, загоняя её в каменные ловушки.
Для выживания еды, конечно, хватало. Оленина, рыба, грибы, коренья, горьковатая крупа из размолотых желудей — всё это добывалось вовремя. Но мне все равно было этого мало. Я не наедался… Хотелось чего-нибудь вкусненького… Я ловил себя на мысли, что скучал по взрыву чили на языке, по жирной шаурме из придорожного ларька, по сладкой газировке, от которой сводило зубы. Здесь всё было чистым, простым и настоящим. И от этой чистоты иногда хотелось выть…
А вот старик меня удивлял… Он был максимально непритязательным человеком. Я часто глядел на то, как он, сидя на камне у реки, мог полчаса смотреть, как солнце играет в струях воды. Как он закрывал глаза, вдыхая запах влажного мха после дождя. Как он отламывал кусок жёсткой лепёшки и жевал его медленно, с таким вниманием, будто это был изысканный десерт.
— Ты жуёшь так, как будто вокруг тебя столпились воришки и хотят украсть твое время. — как-то раз заметил он.
— Я просто голоден. — отмахнулся я.
— Голод — это огонь в животе. Его можно затоптать, а