Семь фунтов брамсельного ветра стр. 1093
подолом майки с портретом волосатого типа. Нагнулся, почесал очками загорелую лодыжку и глянул исподлобья.
– Ну, ладно. Не давай, если не хочешь…
– Нет, почему же? Пожалуйста!
– Не надо… Я зайду в клуб и заберу у них свою. Наверно, уже посмотрели.
Тут меня совсем уже подло бес дернул за язык:
– Может, и останешься у них? Если пересмотрел свои позиции…
– Я не пересматривал… А записываться туда снова сейчас вообще не имеет смысла. Их начальство сдало шлюпки в аренду каким-то дачникам, они теперь только морские узлы изучают, да маршируют…
“И песни о море поют”, – чуть не брякнула я, но сдержалась. Потому что это был бы вроде как подкоп и под Пашку…
А Стаканчик вдруг спросил, будто мы только что не спорили:
– Может, пойдем побродим?
– Не хочу… – буркнула я. И только сейчас поняла причину своего дрянного состояния души. Это по– прежнему сидело во мне известие о гибели Будимова. Из-за него – сумрачность и всякие опасения. Непонятное предчувствие нехорошего. Оно было похоже на то предчувствие, которое появилось во Дворце, когда Пашка оставил на стене кровавые отпечатки. Тогда – сбылось. Неужели так будет и сейчас?
– Пойдем, стряхни печали, – повторил Стаканчик. Смотрите-ка, еще и юмор у него!
– Не хочу и не могу! – отрезала я.
– Да почему?
Глядя в упор я сообщила открытым текстом:
– Ты совсем идиот? Не знаешь, что у девочек бывают дни, когда им лучше сидеть дома? – и злорадно представила, как сейчас он нальется розовой краской.
Стаканчик и правда порозовел, но не так сильно, как я ждала. Мало того! Он пожал плечами и отозвался невозмутимо:
– Я знаю. Но я думал, что в наши дни это не проблема. В рекламе столько про всякие средства говорят. Даже с крылышками…
Я сказала, что сейчас он вылетит от меня без всяких крылышек. Болван!
Стаканчик встал и снова пожал плечами.
– Ладно, пойду… – И отправился к двери.
Он был сейчас не тот аккуратный Никита Стаканов, что в школе. Светлая, с алюминиевым отливом, прическа – не гладкая, а растрепанная, кудлатая. Майка мятая, локти расцарапанные, светлые широченные бермуды – жеваные, в пятнах травы и ржавчины. И в движениях – незаметная раньше резкость. “Ладно, шагай…”
Когда он вышел в переднюю, я все же встала, двинулась следом. На лестничной площадке Стаканчик оглянулся.
– Жень, ты извини…
– Гуляй, – сказала я.
– Мы, что ли по правде поссорились?
– Я все делаю по правде, господин Стаканов.
Он резко дернул головой и застучал подошвами по ступеням.
“Ну, зачем я так, идиотка!.. Хотя… он тоже хорош! И со своими “Парусами надежды” и вообще…
Приоткрылась дверь напротив. За ней обнаружилась улыбчивая физиономия соседки.
– Женечка, кто-то приходил? Я теперь стала такая беспокойная. Иногда ходят всякие посторонние…
Сжигая корабли, я сказала:
– Ходят… Галина Андреевна, если меня будет спрашивать лохматый и очкастый мальчишка, скажите, что до конца жизни не желаю его видеть!
– Хорошо, Женечка…
Оставалось опять лечь носом в подушку и пореветь. Но даже этого мне сделать не дали! Только шагнула в комнату – затарахтел телефон.
– Абонент Мезенцева?.. Телефонная станция. Ваш номер будет отключен до пятого июля. Ремонт кабеля и аппаратуры…
– Да пятого? Вы с ума сошли! Это же целая неделя!
“Пи-и… пи-и… пи-и…” – ответила