Серебряная клятва стр. 90
Хельмо и с ними обошёлся мягко, никого не заточив в казематы. Янгред объяснял эту глупость нежеланием насаждать в городе, который вскоре предстояло покинуть, тяжёлые настроения. Наверное, Хельмо надеялся, что люди воспримут его милосердие как милосердие государево – ведь именно от лица Всеведущего он совершал каждый поступок. Расположить людей было необходимо как никогда.
Ещё днём, когда всё, кроме Голубого замка, было взято, он снова взывал с лобного места. Сбежавшийся узнать, что же произошло в городе, народ слушал его внимательнее, чем впервые. Зеваки набились даже на крышу храма и большую статую сирены, венчавшую фонтан, чтобы лучше видеть и ничего не пропустить. Хельмо не бросал упрёков, вообще не говорил о междоусобицах. Он лишь показал свои изувеченные руки и сказал, что раны тех, кто попадётся на пути Самозванке, будут страшнее. А если сегодня в город пробрался маленький слабый отряд, то завтра здесь обоснуется враг. Не помогут ни стены, ни союзники. Янгред запомнил и ещё несколько звучных фраз.
«Тяжела судьба вольного града, лишившегося воли. Тяжела судьба великого государства, лишившегося великой династии. Но наша судьба станет в разы тяжелее, если мы не объединимся.Всех, кто готов защитить общий дом, я жду до завтрашнего полудня там, где ждал с самого начала, – в лагере под стенами. Я никого не тащу силком. Я хочу, чтобы каждый выставленный вами воин примкнул ко мне по доброй воле. Даже если у воина есть лишь храбрость, пусть приходит, оружие найдём. И знайте, инадцы: мне тяжело покидать вас, зная, что следующими в эти ворота войдут людоеды. И тем тяжелее будет покидать вас, если выбор – погибнуть – вы сделаете сами. Думайте. Прощайте…»Теперь время речей прошло. На ночёвку оставили лишь несколько отрядов в разных частях города: даже Янгред сомневался, что кто-то опять взбунтуется. Инада притихла, погрузилась в раздумье под бархатными сумерками. По этим сумеркам было удивительно приятно наконец уходить в новый, пусть однодневный, лагерь у стен.
– Как думаешь, откликнется хоть кто-то? – спросил Хельмо.
Янгред не знал. Второй раз он слушал речи и второй раз спрашивал себя: а отозвался бы он, если бы кто-то так увещевал его с помоста? Слова Хельмо были точными. Честными. В конце концов, красивыми. Такие действуют на горячие юные головы и будят взрослые сердца, где жива отвага. К тому же Янгред видел: кто-то в толпе записывал речь, чтобы разнести дальше. И всё же он не решился на прямой ответ.
– Ты сделал и сказал то, что должен был. Завтра увидим.
Хельмо глянул в упор – его усталые глаза по-прежнему казались огромными, детскими. Янгред ощутил раскаяние за то, что не обнадёжил, хотя, может, требовалось именно это. Но солнечный воевода вдруг улыбнулся.
– Никаких спешных чаяний. В этом весь ты. Спасибо.
У него был разбитый, запылённый вид, но даже сейчас улыбка словно светилась. Какое-то время Янгред просто вглядывался, зачем-то стараясь сохранить в памяти этот слабый свет. Он успел заметить: острарцы вообще улыбаются иначе, чем огненные, – теплее, безмятежнее. Несмотря на то, что у них сейчас война. Удивительно.
– Что скажешь о том, как действуют мои люди? – спросил он, чтобы заговорить хоть о чём-то. Молчание угнетало.
– Я наконец начинаю верить, глядя на них… – Улыбка померкла, и, кажется, Хельмо не хотел продолжать. Но Янгред понял, что имеется в виду, и почему-то снова вспомнил…
«…присягать твари…»– Я видел, как некоторые атаковали с крыш, и слышал, что так они прорвали стрелецкий заслон. Нужна немалая сноровка!
– Мы живём в горах, – напомнил Янгред. – Залезаем на спящие вулканы, чтобы добыть снег, куём и прокаливаем оружие на живом огне. Это не сравнить с крышами.
– У меня вот неважно с высотой.
– Боишься? – удивился Янгред.
Хельмо слегка смутился.
– Нет, но вряд ли смог бы бежать и стрелять, видя, что внизу.