Синенький скромный платочек. Скорбная повесть стр. 33
на букву «М», так что я и с Марксом как-нибудь разберусь. Сволочь. Симулянт.
– Убить меня мало, – назло ему сокрушается Карла, – разве можно было русский перевод «Капитала» не назвать «Состоянием»? Неужели советская медицина и психиатрия не исправит этой грубой политической ошибки? Господин Гельмгольц, вы представляете себе наши окрыляющие перспективы?
Диссиденты тут дружно хохочут, я тоже робко улыбаюсь, но в споры не влажу… Не до того. Помог в тот раз из горла у Маркса зубную щетку вытаскивать. Ленин туда ее засунул внезапно. Никто предупредить не успел.
– Я за чистоту наших рядов, – вопит Ленин. – В пасту
томатную превратим молодого Маркса.
Подходит санитар – человек без лица, просто никак не удается разглядеть физиономию у этой фигуры. Как так можно без лица?.. Шприц всаживает Ленину в руку, следующий укол Марксу. И тишина устанавливается.
Ужин хлипкий несут. Таблетки на ночь. Телик включают: программу «Время» смотреть, ума набираться, международное положение понимать в нужном духе… Я же предпочитаю вздремнуть, чтобы встать посреди ночи и продолжать свои для тебя объяснения, маршал…
Понял ты наконец, что Втупякин с врачихою моей сделал? Понял?..
А в колхоз я следующим образом попал. Заявляюсь в райком партии. Секретарем, там, конечно, Втупякин был. Я и не удивился. Сам приучал себя к тому, что иначе быть не может до некоторых удобоваримых времен.
– Ну, что, раненый, скажешь? Небось на печи валяться задумал и на лаврах достигнутого почивать? Не выйдет. Председателем идешь в Заветы этого самого Ильича. Понял?.. Ты не из самострелов, случайно? Есть у меня в районе и такие прохиндеи. Но не дождались они гибели нашей. Все силы – для победы над врагом. Накормим фронт. Каждое зерно – государству, каждое кило мяса – Сталину. Победа будет за нами. Справим на нашей советской улице масленицу и на жидах напляшемся.
– Зачем, – спрашиваю, – на жидах плясать? Их ведь вроде Гитлер изводит зверски.
– Больше нашей партии плясать не на ком чисто исторически. На татарах и чеченах не напляшешься. Популярности у них в нашем народе мало. Лучше пущай народ на жидах попляшет, чем на нас – на советской власти, которую он, чую я это ежедневно, ненавидит по вредной политической темени… Прислушивайся там к нему. На заметку бери. Ежеквартально должон ты, как председатель, под следствие отдавать одного человека.
– За что? – спрашиваю.
– За воровство. Саботаж. Укрывательство скота. Разговорчики. Ненависть к Сталину и нашей партии. Отказ бурный подписаться на заем и выдать наворованное в фонд победы над врагом.
– Вдруг, – говорю, – преступлений таких не окажется?
Засмеялся Втупякин.
– Так не бывает, чтобы их не оказалось.
– Всех пересажаем – работать кто будет?
– Освобождающихся скоро начну тебе присылать. Все до одного – враги народа.
– Значит, – говорю, – сажаем народ, а выпущаем врагов народа? Как так получается? Прибыли от этого никакой.
Задумался Втупякин. Даже слюни от натуги мозговой с губы свесились.
– Ты не контуженый, случайно? – спрашивает.
– Немного, – говорю, – задело.
– Оно и видно. Тебя самого за сомнения провокационные брать можно… Поехали в «Заветы Ильича»… Почему в те места просишься?
– Воевал я там…