Синий город на Садовой стр. 132
Нилка.
Слава засмеялся:
– Ладно, племя младое, пошли…
Вход оказался в боковой стене колокольни – низкая сводчатая дверца. Лестница была деревянная, новая, от нее пахло свежей стружкой, на перилах к ладоням липли капельки смолы. С непривычки казалось, что поднимались очень долго. Честно говоря, даже страшновато было. А потом, на верхней площадке, остановились, охнули тихонько и радостно – такой простор открылся в арочных проемах: и ближние улицы в гуще тополей, и похожие на горную гряду новые микрорайоны, и петляющая Ковжа, и заречные рощи. Все это слегка дрожало в знойном полуденном воздухе. И почему-то здесь, на высоте, особенно отчетливо слышен был треск береговых кузнечиков.
Вроде бы и не так уж велика была церковь, и колокольня – пониже новых многоэтажек. Но ощущение высоты и свободного пространства охватило Федю, словно он на горной вершине. Или в корзине аэростата. Да и другие, кажется, чувствовали то же. Оля и та не сразу взялась за камеру… Но в конце концов она вскинула аппарат, зажужжала им, переходя от арки к арке.
– Я смотрю, профессионально работает ваш оператор, – заметил бородатый Слава.
– Еще бы! – сказал Борис.
А Нилка вдруг похвастался:
– Вы знаете, Оля сумела снять уникальную с'сцену. Как сюда, на колокольню, ставили крест.
– Да ну! Значит, это будет в вашем фильме?
– Само с'собой.
Слава поскреб бороду.
– Тогда вам надо бы, наверно, и еще кое-что снять у нас. Так сказать, для логичного построения сюжета. А?
– А можно? – обрадовалась Оля.
– Отчего же нельзя? Кстати, внутри церкви есть очень любопытные вещи. Чистили мы стены, и открылась, братцы мои, одна замечательная роспись… Не в традициях православной живописи, правда, а скорее итальянская школа. Но картина, прямо скажем, необыкновенная… Вы, кстати, что знаете о живописи, господа кинооператоры?
"Господа кинооператоры" переглянулись и дипломатично засопели. Потом Федя признался:
– Я в основном по маркам. Серия "Искусство"…
– У меня мама обожает авангард, – сказала Оля. – Но я в нем полный профан. Только
в глазах рябит, когда смотрю…
Борис промолчал. Он-то знал больше других. Уже не один год он вырывал из журналов цветные репродукции Босха, Брейгеля и Сальвадора Дали. Называл он их коротко – "сюр". А еще собирал картинки с абстрактным переплетением плоскостей, линий и цветовых пятен. Говорил, что они – намек на многомерность миров и параллельные пространства. Но про это знал только Федя – Борис почему-то стеснялся своего увлечения…
Нилка вдруг сказал:
– У нас есть альбомы Третьяковки и художника Матисса. И картина Пикассо "Мальчик с собакой". Копия, конечно…
– Друзья мои, ваша эрудиция меня потрясает! – заявил Слава. – Лет восемь назад, еще до армии, был я вожатым в пионерском лагере и завел там разговор об искусстве. Юное поколение знало только художника Репина, да и то путало его с Шишкиным. А про Рублева дети сказали, что это министр финансов.
Нилка без улыбки пожал плечами:
– Рублев – это "Троица", это все знают. Даже кино есть. Там еще про одного юношу, который отлил большой колокол… Скажите, пожалуйста, а здесь будут висеть колокола?
– Будут. Хотя, конечно, не столь громадные…
– А роспись-то покажете? – напомнила Оля.
Когда оказались внизу, вновь увидели очкастого Евгения. Наверно, он был прорабом. Спокойный, деловитый и даже интеллигентный, несмотря на заляпанные брезентовые штаны, кирзовые сапоги и