Синий город на Садовой стр. 138
сдавались и плакали,
Иногда спотыкались и падали.
Но потом, сплюнув кровь, подымались мы,
Ощетинясь сосновыми шпагами.
Жизнь бывала порою как мачеха
И немало нам крови испортила.
И тогда вспоминал я, как мальчиком
Помнил честь деревянного кортика…
Слава оборвал песню, оглядел ребят. Они молчали и ждали. Казалось, что еще не конец. Слава совсем по-детски шмыгнул носом и признался:
– Там есть еще два куплета. Можно сказать, мне посвященные. Женя эту песню-то мне на день рождения подарил. Как говорится, на память о невозвратном детстве… В котором я, кстати, совсем на себя нынешнего был не похож. Это сейчас я такой широкий и волосатый, а
тогда был… ну, вроде вашего Нилки…
– Вы уж допойте, – тихонько попросила Оля.
– Да уж допою… – И Слава запел уже несколько иначе, побыстрее и резче:
…А когда было вовсе несладко
И казалось, что выхода нет,
Будто в детстве, спасал меня Славка
Девяти с половиною лет.
…Вот он мчится, как витязь из сказки,
В тополиной июньской пурге.
И как рыцарский орден Подвязки —
Пыльный бинт на побитой ноге…
Слава прижал струны. Все опять молчали. А что делать, не аплодировать же. Песня хорошая, но тревожная какая-то. А тут еще услышали про бинт и, конечно, разом вспомнили: где же Нилка-то? Переглянулись.
– Может, случилось что? – вполголоса произнес Федя. Все посмотрели на ведущую от ворот дорожку. И…
– Легок на помине, – обрадованно выдохнула Оля.
– Явился молодец-огурец, – сказал Борис. – Имеется в виду расцветка, а не иные качества…
Нилка размашисто и сердито шагал от церковных ворот. Он и правда весь был "растительных тонов": в мешковатом и длинном свитере – пыльно-зеленом, с желтыми волосками на груди, в салатных гольфах и широких полусапожках из блестящей резины изумрудного цвета. Только шортики прежние, серые, но их почти не было видно из-под обтрепанного подола. Полусапожки болтались на ногах, но Нилка не сбавлял размашистого шага. Так вот примаршировал к костру, надул пуще прежнего губы и сообщил ни на кого не глядя:
– Раньше не мог. Рядом с домом трубу прорвало, кругом с'сплошное море. Видите, с'сапоги…
– Ладно, хоть сам не потонул, – сказала Оля. Без всякой насмешки, с облегчением. Но обиженные глаза Нилки подозрительно заблестели. Борис быстро взял его за плечи.
– Не дуйся, Нил. Никто же не сердится, что ты опоздал. Подумаешь, полчаса…
Нилка объяснил сипловато:
– А еще мама не пускала. Говорит: нынче холодно, никуда не пойдешь, пока не оденешься теплее. Ну, я и надел этот балахон. В знак протеста. Пускай будет смешно…
– А чего смешного-то! – весело вмешался Славка. – Малость охламонисто – да. Зато оригинально… Знаешь что, Нил? Я тебе сейчас дам ведро с зеленой краской и кисть! Ты будешь мазать стену бытовки, а я расставлю мольберт и сделаю с тебя набросочек, а? С дальнейшим прицелом на картину! Во какая будет картина! Том Сойер конца двадцатого века, портрет в огуречных тонах! Согласен?
Славиным словам никто не удивился. Знали, что Слава не только строитель, но и художник. Правда, без диплома, потому что из института ушел, поспорив с начальством. Зато уже участвовал в областных выставках неформального творчества.
– Как хотите, – похоронно отозвался Нилка.
– Для Тома Сойера он сегодня слишком кислый, – озабоченно заметил Федя. – Нил, да что с тобой? Ну, подумаешь,