Синий город на Садовой стр. 191
должна быть…
– Никакой ее нет, справедливости, – грустно заметила Оля. – Если бы твой папа не был депутатом, сейчас бы Федю уже затаскали бы по всяким комиссиям, спецшколой грозили бы. Да и весь наш "Табурет" объявили бы подпольной организацией. "Чем вы там занимаетесь в вашем гараже? Наркоманы небось!.."
– С'сожрали бы живьем, – подтвердил Нилка.
– Хорошо, что и мой отец с пониманием, – напомнил Федя. – Другой бы сразу за ремень… – И смутился: не надо бы про отцов при Ольге-то. И сердито сменил тему: – Ксения еще и такое выдала сегодня: ты, говорит, как Павлик Морозов! Родную сестру готов предать, как он отца предал… – Тьфу ты, опять про отца!
– Да он и не отец ему был вовсе, а мучитель! – вдруг взвилась Оля. – Я бы таких отцов своими руками… Он же бросил семью, на другой женился, а мать Павлика избивал! Такого любить надо, да?.. Теперь он чуть ли не герой, а сын – предатель! А то, что зарезали мальчишку, да еще с маленьким братом, никто даже не помнит! А за что? За то, что взрослым поверил, которые про революцию кричали! Он виноват разве, что вся эта коллективизация оказалась вредной?.. Я зимой на классном часе знаете как за Павлика Морозова со всеми разругалась! Маму вызывали: "У
вашей дочери устаревшие взгляды…"
– Новый взгляд – это теперь царскую семью жалеть, – сочувственно глядя на Олю, заговорил Борис. – Особенно младшего. Алексея… А по-моему, что Павлик Морозов, что Алеша Романов – они одинаково пострадали. По одной причине. Взрослые рвутся друг из друга кровь пускать, а ребята между двух огней… Как сейчас на Кавказе. И виноватых вроде бы нет…
Нилка сидел на чурбаке у двери. Дергал ремешок сандалии. И, не подняв головы, сказал:
– Жалко, что у нас пленка не цветная, а то бы с'сняли… В Детском парке кто-то надпись на памятнике Павлику замазал красной краской. Ее оттерли, а в буквах все равно красное. Запеклось…
Оля первая стряхнула тяжкое настроение:
– Давайте-ка прокрутим то, что проявили.
– Только не ту пленку, – поморщился Федя. – Хватит уж…
– Да нет, не ее, конечно. Ту, где Анна Ивановна. И где Нилка приземляется после полета.
Зарядили проектор, посмотрели двухминутную ленту.
– Тридцать два кадра в секунду снимала? – спросил Федя. – Как он плавно в траву опустился!.
– Нет же, в самом деле так, – сказал Борис. – Без всяких кинотрюков. Даже не верится!
– Я ведь говорил вам, – скромно напомнил Нилка, – что могу… такое… – И глянул себе на ногу, где сквозь коричневую краску светлым гривенником проступала звездная метка…
Через два дня, когда в гараже-студии вовсю шла работа над монтажом фильма, позвонила Ксения. Ласково и настойчиво попросила прийти домой. Федя после того вечернего скандала с сестрой не общался, поэтому отозвался кратко:
– На кой я тебе нужен?
– Ну, очень надо. Очень-очень. Прошу тебя… – Она чуть не плакала.
"Может, со Степкой что?" – встревожился Федя. Он вскочил на "Росинанта" и через десять минут вместе с велосипедом взгромоздился на лифте на четвертый этаж. Надавил звонок.
– Феденька… Только не скандаль сразу… Пойдем.
В комнате у нее сидел Щагов.
Федя резко шагнул назад. Не от страха, но от ощущения какой-то подлой ловушки. И где! У себя дома!.. Но не бежать