Скеллиг стр. 41
мы заговорили о птенчиках, сидевших в гнезде у нас над головой. Попытались расслышать, как они дышат. Интересно, у дроздов и их птенцов есть воображение?
— Конечно, — уверенно сказала Мина. — Порой им страшно. Они воображают, что на дерево лезет кошка. Или сверху пикирует ворона с острым клювом. Или гадкие дети разоряют гнездо. Они боятся смерти. Но мечтать они тоже умеют. О счастливой жизни. Птенцы мечтают, что научатся летать не хуже родителей. О том, как найдут когда-нибудь свое дерево, совьют там гнездо, высидят птенцов.
Я приложил руку к сердцу. Что я почувствую, когда они разрежут ее хрупкую трудную клетку, вскроют крошечное сердце?
Пальцы у Мины были холодные и сухие. И маленькие. Я чувствовал, как бьется под тонкой кожей пульс. И как подрагивает моя собственная рука.
— Мы и сами словно птенцы, — сказала она. — Наполовину счастливые, наполовину перепуганные.
Я закрыл глаза и попытался отыскать свою счастливую половину. Но через плотно сжатые веки предательски сочились слезы.
Шепоток царапнул меня когтем по колену; через джинсы. Мне отчаянно хотелось остаться одному на чердаке, точно Скеллиг, и в окружении сов, в лунном свете баюкать свое печальное сердце.
— Ты очень, очень храбрый, — сказала Мина.
Тут подъехала папина машина, ревя мотором и слепя фарами. И страх объял меня, накрыл, поглотил.
Глава 37
Бесконечная ночь. То сон, то провал. То сплю, то не сплю. То храп, то шарканье папы в соседней комнате. В небе — сплошная бездонная чернота, ни луны, ни звезд Часы на тумбочке, похоже, заело. Стрелки еле ползут. Час ночи. Два. Три. Между ними — бесконечные минуты. Ни уханья сов, ни зова. Ни Скеллига, ни Мины. Все заело, застряло, ничто не двигалось — ни время, ни мир. Потом я, как видно, все-таки заснул и проснулся уже утром. Веки сразу защипало, и ухнуло сердце: я вспомнил.
А потом за завтраком, кроша подогретые тосты и запивая их еле теплым чаем, мы с
папой поцапались.
— Ни за что! — орал я. — Не пойду! Что мне там делать, в этой школе? Сегодня — ни за что!
— Сделаешь, как сказано! Так, чтоб был о лучше маме и сестре!
— Ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы вовсе обо мне не думать, чтобы обо мне не волноваться! Хочешь волноваться только об этом чертовом ребенке!
— Не смей так говорить!
— Чертов ребенок! Чертов! И вообще так не честно!
Папа с размаху саданул ногой по ножке стола. Опрокинулось и разлилось молоко, а банка с вареньем грохнулась на пол и разбилась.
— Видишь! — завопил папа. — Видишь, до чего ты меня довел?
Он стоял, сжав кулаки, словно хотел разнести все, что попадется под руку: стол так стол, меня так меня.
— Отправляйся в свою чертову школу! С глаз моих долой! Вон! — не своим голосом закричал он и тут же бросился меня обнимать. — Я так тебя люблю, — прошептал он мне в ухо. — Так люблю!
И мы оба расплакались.
— Ты, конечно, можешь поехать со мной, — сказал он. — Но помочь не сможешь ничем. Приходится только ждать, молиться и верить, что все будет хорошо.
Туг в дверь постучали, и вошла Мина с Шепотком на руках.
— Мне нужна твоя помощь, — сказала она с порога.
Папа согласно закивал:
— Вот и отлично.