Сколько зим… стр. 163
увидеть мою мать.
- Оно осталось.
- Если вы намерены просить у нее моей руки, - пошутила Агнеса, - то это обветшалая формальность.
- Я не старомоден, - в тон ей ответил Грибанов.
Он пришел к ним вечером.
Женщина возилась с лоскутом материи в желто-голубую клетку. Седоватые волосы ее касались черного корпуса ручной швейной машинки с отколотой эмалью и едва различимой золотой надписью. Женщина не подняла головы и продолжала ловко пронизывать ткань заколками, доставая их из бумажного пакета. Глянцевитая бумага пакета была потерта, сильно потерта, кажется, и пакетом, и заколками здесь пользовались не впервые.
Агнеса сказала:
- Мама, к тебе журналист из Москвы.
На секунду или две женщина сощурила глаза. Резко откинула голову назад, словно для того, чтобы лучше рассмотреть гостя. Часы на стене тикали. И шея женщины белела, как рука, вынутая из перчатки; Но морщинок на шее было больше, чем на руке. И женщина вспомнила об этом. Опустила подбородок. И мягко сказала:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте.
Он уже держался за спинку стула. И она сделала жест рукой, быстрый и обходительный - дескать, присаживайтесь. Он не приподнял стул, а потащил на себя. И неприятный скрип вдруг смутил его. И он посмотрел на женщину чуть виновато.
Ей было сорок. Нет, конечно, больше сорока. Он никогда не умел
точно определять возраст.
- Вы не похожи на эстонца, - сказала женщина.
- Мой отец был русским.
- Тебе сколько лет? - спросила светлая девушка.
- Семнадцать.
Он подумал, что неприлично интересоваться возрастом девушки, но она сама сказала:
- А я уже старая. Скоро исполнится девятнадцать. Пауза. По дороге проехала машина.
Девушка сказала:
- Мне попался какой-то шар.
Грибанов протянул руку:
- Это глобус.
- Я знаю.
Пальцы сплелись с пальцами. И щека опять совсем-совсем стала близко. И дыхание…
- Не догадываешься, куда нас запер старик? - торопливо говорит он.
- Ты нес меня мимо школы.
- Это кладовка со школьным инвентарем.
Он страшится долгого молчания. Ему только семнадцать, и он никогда не сидел вот так в темной кладовке наедине с девушкой. А рассвет прохладный. Осенний. И светлой девушке холодно. Светлая девушка ежится. И Грибанов обнимает ее за плечи. Он думает, о чем бы еще спросить. Только бы не молчать.
- Интересно, куда увели остальных?
Ясно. В другие дома, сараи, подвалы, ответит девушка. Но она говорит совсем другое:
- Поцелуй меня в губы.
Оконце под крышей светлеет, точно доска, исписанная мелом.
- У тебя есть имя? - спрашивает он.
- Вали… Нравится?
- Да… Они тебя сильно били?
- Нет. Кажется, нет… А почему ты не целуешь?
Агнеса с тревогой глядела на мать и на Грибанова. Грибанов прижимал клеенку пальцами и смотрел на них:
- Утром старый учитель увел меня к рыбакам. Позже я узнал: нам повезло. Вместе с нами был задержан настоящий подпольщик. Вот почему нас и вызволили… Потом я воевал, был ранен, дошел до Вены. Но все сложилось так, что я больше никогда не встречал Вали и ничего о ней не слышал.
Женщина молчала. Она словно забыла о его присутствии и, подвинув к себе бумажный пакет, брала булавки и прокалывала материю. Агнеса нетерпеливо ерзала на стуле. Уж как-то очень навязчиво тикали часы.
- Все это очень похоже, - грустно сказала женщина. - Но я никогда не жила