Скромный герой стр. 161
Зная наперед, что коли согрешил, так должен и расплатиться. И не только в грядущей жизни, но и в этой. Я с этим смирилась. Я каялась за себя, а еще за Атаманшу. Я расплатилась за себя и за маму. К ней я уже не испытываю той злобы, какую чувствовала по молодости. Я продолжаю платить и надеюсь, что за такие страдания Иисус Христос простит мне все грехи.
Фелисито хотел, чтобы жена его поскорее замолчала, ему не терпелось уйти. Но у него не было сил подняться и выйти из комнаты — уж слишком дрожали ноги. «Лучше бы я был этой жужжащей букашкой, а не самим собой», — подумал он.
— И ты, Фелисито, помог мне в этой расплате, — продолжала Хертрудис, чуть понижая голос. — И я тебе за это благодарна. Вот почему я никогда тебе ничего не говорила. Вот почему никогда не закатывала сцен ревности и не задавала неудобных вопросов. Вот почему я никогда не показывала, что знаю о твоей любви к другой женщине, что у тебя есть любовница, которая, в отличие от меня, не стара и не уродлива, а, наоборот, молода и хороша собой. Вот почему я не жаловалась на присутствие Мабель в твоей жизни и не сделала тебе ни единого упрека. Потому что Мабель тоже помогала мне расплачиваться за мои грехи.
Хертрудис замолчала, ожидая ответа коммерсанта, но он сидел молча, и тогда она добавила:
— Я тоже никогда не думала, что у нас выйдет такой разговор, Фелисито. Ты этого захотел, не я.
Потом она снова надолго замолчала и наконец прошептала, перекрестив воздух своими узловатыми пальцами:
— А то, что сделал с тобой Мигель, — это епитимья, наложенная на тебя. И на меня тоже.
Произнеся эти последние слова, Хертрудис поднялась с легкостью, сильно удивившей ее мужа, и, шаркая, побрела прочь.
Фелисито остался сидеть в гостиной, не слыша городского шума: ни автомобильных гудков, ни криков пешеходов на улице Арекипа, ни рева мототакси. Он был охвачен непреодолимой дремотой, отчаянием и тоской, которые не позволяли ему думать, лишали минимальной энергии, необходимой, чтобы выбраться из кресла. А он хотел именно этого, хотел выйти из дому — даже если, едва он ступит за порог, журналисты забросают его своими безжалостными вопросами, один глупее другого, — дойти до набережной Эгигурен и сидеть на берегу, уставясь на мутно-коричневые воды реки, наблюдая за облаками, вдыхая горячий вечерний воздух, слушая пение птиц. Однако коммерсант даже не пытался сдвинуться с места, потому что знал: или ноги откажутся подчиняться, или обморок свалит на ковер. Фелисито приводила в ужас мысль, что его отец с другого берега жизни мог слышать их разговор с Хертрудис.
Фелисито не знал, как долго он пробыл в состоянии липкой сонливости, чувствуя, как проходит время, стыдясь и жалея себя самого, Хертрудис, Мабель, Мигеля и весь мир в придачу. Временами, словно лучик яркого света, перед его глазами появлялось лицо отца, и этот мимолетный образ на мгновение придавал ему сил. «Если бы вы были живы и прознали обо всем, вы бы умерли во второй раз», — говорил отцу Фелисито.
И вдруг он увидел Тибурсио, который оказался в комнате незаметно для него. Сын стоял рядом с ним на коленях, держал за руки и