Скунскамера стр. 39
За нами на больших стульях расположились взрослые, в основном дедушки и бабушки. Напротив стоял массивный стол, покрытый тяжелой торжественной темно-красной скатертью, за которым сидели директриса, наша воспитательница Лариса Пална и чья-то мама. Лариса Пална была очень приветлива и не ругалась на нас, как обычно. Возможно, она радовалась, что нас, засранцев, видит в последний раз. Странно, что я вообще обратил на это внимание, потому что был напуган всей торжественной обстановкой, скатертью, громоздким графином на столе, большими вспученными воздушными шарами, свисавшими на разной высоте с оконного карниза, и огромными бусами на директрисе. У меня сосало под ложечкой. Очень хотелось писать, и я из-за этого боялся пошелохнуться. Другие дети, даже самые бойкие, тоже сидели смирно, глядя прямо перед собой.
Директриса попросила тишины, хотя в зале и так было тихо, грузно поднялась и произнесла длинную речь, из которой я от волнения и страха не понял ни слова. Потом нас по одному начали вызывать к столу. Каждому громко хлопали, под это хлопанье надевали на шею медаль и совали красную картонную книжечку, диплом.
Мою фамилию объявили последней. Я, испуганный до полусмерти, и мало что соображая, под аплодисменты подошел к столу. Мне надели медаль, вручили диплом, сказали «молодец», и я вернулся на свое место. Что было потом, у меня в памяти не сохранилось. И это странно, потому что события детства я часто вижу гораздо ярче и яснее, чем то, что со мной происходит сейчас.
Помню, как уже дома, на кухне, мы все: я, мама, папа, бабушка — сидели за столом и пили чай с пирожными, которые достала по такому случаю Любовь Григорьевна. Мама с бабушкой наперебой рассказывали папе, как Андрюше вручали медальку с дипломом. Папа морщился, просил сменить тему, махал рукой, говорил «мне и так уже все ясно». Но они его словно не замечали. Бабушка рассказала, что на торжественном вечере некоторые родители, она обратила внимание, волновались не меньше детей.
— Я сидела рядом с одним мужчиной, — говорила она. — Видный такой, с усами. Наверное, военный. Так он очень переживал, все дергался. И даже, я слышала, сказал соседке, что боится, как бы его дочь не описалась со страху.
— Это Ани Шамаевой папа, — вмешался я, оторвавшись на секунду от пирожного. — Она всегда писается. Мы ей даже кличку придумали — «водопровод».
— Что за глупости! — рассердилась бабушка. — Девочка просто болеет. Нельзя над этим смеяться, слышишь! Неприлично!
— Идиоты, — вздохнул папа и отхлебнул чай. — Вечно эти олухи какую-нибудь глупость выдумают. Нет, чтобы стихотворение хорошее выучить.
— Леня, не забывай, сколько им лет и сколько тебе! — сказала мама.
— Я, промежду прочим, в их годы…
— Ой, ты в их годы! — насмешливо махнула рукой мама.
— Между прочим, Лёсик в детском саду вел себя очень прилично! — ревниво заметила бабушка и продолжила: — Ну так вот… А нашего Андрейку вызвали последнего. Помнишь, Верочка?
— Кажется, да… Андрюша! Хватит есть столько пирожных! Тебя стошнит!
— Да не кажется, а точно! Андрейкин диплом лежал самым первым, по алфавиту. Там эта дама… директор… как ее?
— Нелли Пална, — подсказала мама.
— Нелли Пална. Она взяла Андрейкин диплом… Лёсик, ты меня слушаешь?
— Да, мама.
— Не смогла прочитать фамилию и отложила его в сторону. А потом, в самом конце, когда