Скунскамера стр. 42
вышел из вагонного туалета, оставив Гвоздева одного.
Гвоздев пожал плечами. Потом снова выдавил пасту на щетку и как ни в чем не бывало принялся чистить зубы.
Сейчас Леня Гвоздев стал мировой знаменитостью. Выставлялся долгое время в Лондоне. Потом в Париже. Несколько лет назад уехал в США на ПМЖ. Женился. Говорят, на дочери какого-то крупного бизнесмена.
А я остался здесь, в однокомнатной квартире на площади Мужества, и всегда чищу зубы только своей собственной зубной щеткой.
Да разве дело в щетке?
Вот Генри Миллер, когда жил в Париже, каждый день ходил к кому-нибудь в гости обедать. Так он деньги экономил. И ничего. Не смущался. А потом еще прославился и под конец жизни разбогател.
Может, мне тоже побороть стеснительность, ходить по гостям, обедать, потом запираться в чужих ваннах и чистить зубы чужими щетками? И жизнь моя тогда стала бы легче.
Философ-постмодернист и сэнсэй
Помимо стеснительности у меня есть еще одно очень неприятное качество, которое не позволяет мне стать настоящим писателем. Я слишком серьезен. От этого неуклюж и медлителен. Мне не хватает легкости, физической, умственной, всякой. Первым, кто это заметила, была моя жена Люся. Она мне посоветовала обратиться к психиатру. Но я ее не послушал. В результате мы развелись. А потом то же самое мне сказал мой друг Саша Погребняк. К его словам я уже отнесся более внимательно.
Саша в таких вещах разбирается: он работает в университете философом-постмодернистом.
Когда-то много лет назад Саша Погребняк уговорил меня записаться вместе с ним в секцию айкидо. Чтобы развить в себе легкость, говорил он. Сначала физическую. А там, пообещал Погребняк, глядишь, и умственная следом подтянется. Саша был для меня непререкаемым авторитетом, и я согласился. Мы начали ходить на занятия. Но через месяц я по неловкости подвернул ногу на тренировке и с тех пор в зале больше не появлялся. А Саша бросил айкидо года через полтора, потому что, как он объяснил мне, в зале было слишком много людей, одинаково одетых и спокойным выражением лица слишком уж похожих друг на друга и на тренера-сэнсэя Васю Щукина.
На тренировках мы обычно уставали. Тренер-сэнсэй Вася Щукин гонял нас в хвост и в гриву. И заставлял сидеть с поджатыми под себя конечностями. Прежде, чем встать с пола, виноват — с татами, мы с Сашей сначала упирались руками. Это со стороны, наверное, выглядело очень неспортивно.
— Андрей Алексеевич! — погрозил мне однажды пальцем тренер-сэнсэй, — так вы не самурай! Так вы — собака! Саша! Вас это тоже касается.
— Тоже касается… — раздраженно проворчал Саша. — Типа ты, Аствацатуров для него главный, а я, дескать, так, с боку припиздыш…
— «Мы — люди, а не собаки, что на четырех конечностях ходят!» — начал наставлять нас тренер-сэнсэй, явно кого-то цитируя. — «Для того, чтобы встать или сесть, надо использовать ноги».
— Или, в крайнем случае, хуй… — вполголоса продолжил изречение учителя философ-постмодернист. Сэнсэй покраснел и заставил философа-постмодерниста десять раз отжаться.
После тренировок с нами часто заговаривали молодые ребята, которые посещали секцию. Саша их недолюбливал и сторонился. Мне было все равно, и я тогда старался поддержать любой разговор, если он случайно возникал. Ведь содержание не важно, думал я, ежели ты силен и мудр, и у настоящих