Скунскамера стр. 71
смущенно поделился мой новый знакомый.
Пруд
Зимой «беременный таракан» выводил нас в парк — ходить на лыжах вокруг пруда. Для многих это было по-настоящему мучительным испытанием. Громоздкие деревянные лыжи совершенно не слушались. Они то разъезжались в разные стороны, то прилипали к снегу и становились непомерно тяжелыми. Подгоняемые физруком, мы ели тащились друг за другом, скользя, спотыкаясь и падая. У меня еще страшно мерзли руки. Но жаловаться и плакать было нельзя. Физрук в этих случаях очень злился и начинал орать. Однажды он сердито сказал, что у нас нет совести и что мы своим поведением позорим советских лыжников, самых лучших в мире. Видимо, мы все приняли эти слова близко к сердцу, потому что вскоре вполне освоились с лыжами и научились кататься. Никому не хотелось позорить советскую родину. Даже двоечникам.
Пруд, вокруг которого тянулась лыжня, был главной достопримечательностью парка и всего микрорайона. На картах и в городских справочниках он значился как «Серебряный», а мы называли его «Серебкой». Мишка Старостин в первом классе убеждал меня, что на дне Серебки лежит клад, самое настоящее серебро, только никто этого не знает. Поэтому пруд так и называется — «Серебряным», объяснял он мне, простодушно развесившему уши. Старостин был моим духовным вождем, и я тогда верил каждому его слову.
— Давай достанем это серебро? — как-то раз предложил ему я. — Летом придем купаться, поныряем, поищем.
Старостин посмотрел на меня покровительственно и важно сказал:
— Не получится.
— Почему?
— Пока не получится, — многозначительно пояснил Старостин. И добавил с небрежной интонацией специалиста:
— Серебро лежит слишком глубоко. Нам понадобится экскаватор.
По его тону я понял, что поиск клада не отменяется, а лишь откладывается на неопределенный срок до лучших времен.
Поздней осенью пруд замерзал. Его берега тотчас же превращались в небольшие горки, с которых можно было кататься. Что мы обычно и делали, когда урок подходил к концу. Если, конечно, разрешал физрук.
Начинался урок с построения на школьном дворе. Я обычно приходил туда самым последним, когда все уже, выстроившись по росту, стояли на лыжах и внимали назидательной речи физрука, объяснявшего, что делать можно, а чего — нельзя. Я опаздывал, потому что долго переодевался. Девятилетнему ребенку, маленькому и хилому, каким был я, очень непросто перелезть из школьной формы в лыжную амуницию. Он справится, в конце концов, но это занятие отнимет у него уйму времени. Всю перемену. Сначала нужно найти место в раздевалке, потом снять с себя школьную форму, куртку, брюки и не свалить все в кучу! — строго напоминала мне всякий раз мама, а аккуратно их сложить на скамейку. Потом на ноги поверх колготок натянуть широченные шаровары с тяжелыми носками и обуться в увесистые лыжные ботинки. Еще нужно надеть (не задом наперед и не шиворот-навыворот) свитер, а на него — осеннюю куртку. Но и это не все. Впереди тебя ждет сложная операция по распаковыванию лыж. Тут нужно освободить их от чехла, развязать веревки, отсоединить прищепки, вынуть пробковую распорку и все это сложить в мешок и отнести обратно в раздевалку.
В общем, когда я вышел со своими лыжами во двор в тот роковой день, там уже никого не было. Все под руководством физрука отправились к Серебке. Я остался один. Самый последний.