Скунскамера стр. 73
Еще я обратил внимание, что там, где всегда спускалась вниз лыжня, ровно лежит снег, а самой лыжни почему-то нет. Пруд выглядел сверху каким-то странно мутным.
— Ты же видел! Ты же видел! — настойчиво взывал к моей памяти физрук в медкабинете. Я лежал на жесткой кушетке под одеялом и смог, глядя на него снизу вверх, только виновато улыбнуться. Увы, я ничего не видел. У меня уже тогда была сильная близорукость, и она прогрессировала гораздо быстрее, чем мне успевали купить новые очки.
Я выровнял лыжи, оттолкнулся и, чуть присев, поехал вниз.
«Если лыжни нет, — гордо подумал я, — то я сам ее проложу». И через несколько секунд уже барахтался в воде, вопя на всю округу и не веря, что такое может происходить со мной, вот прямо сейчас, на уроке физкультуры.
Митя Гомельский и профессор математики
Трудно, едва возможно передать чувство, когда ты стоишь себе спокойно или идешь ровным шагом, ни о чем не подозревая, и вдруг… бац!., проваливаешься куда-то! Как Дон-Жуан, легкомысленно протянувший руку каменному ночному собеседнику. Впрочем, пережить падение, выползти наружу и, главное, потом описать свои переживания удалось на моей памяти только лишь одному человеку — пожилому профессору-математику, которого я, кстати говоря, никогда в жизни не видел.
Историю эту мне рассказал Митя Гомельский. Сейчас Митя — директор крупного холдинга, а в тот момент он работал на стройке. Митя самолично вытащил пожилого профессора из канализационного люка, куда тот по нечаянности провалился. У Мити такая, мне кажется, судьба — появляться там, где требуется, и неожиданно приходить на помощь.
С профессором произошло вот что. Он вылез из трамвая на площади Труда. Дело было осенним вечером: поздней осенью у нас темнеет рано. А площадь Труда… Знаете, это сейчас площадь Труда такая аккуратненькая, ухоженная, даже с мемориалом под землей в честь засыпанного канала. А двадцать лет назад она была, наверное, самым грязным местом в Ленинграде. (Я имею в виду, конечно, исторический центр.) Площадь Труда выглядела так, будто бомбисты-анархисты только что совершили здесь террористический акт, что-то взорвали, причем прямо посередине. Участки голой земли в выбоинах и рытвинах перемежались с остатками асфальта, иногда встававшими на дыбы. Повсюду валялись стройматериалы, видимо, неучтенные, полусгнившие доски, ржавые трубы, огромные куски фанеры. И между ними опасно чернели открытыми прожорливыми глотками люки.
Тем, кто приезжал сюда на трамвае, приходилось делать несколько больших и ловких прыжков, чтобы добраться до тротуара. Так что со стороны могло показаться, будто на ленинградские улицы вдруг выпустили стадо кенгуру.
Профессор-математик, как видно, был неосторожен и шагнул в один из открытых люков.
Как он позже объяснял Мите Гомельскому, «хотел стать на чистое», а «чистой» оказалась тонюсенькая фанерка, которой какой-то шутник накрыл канализационный люк.
— Там был я, — спустя уже много лет рассказывал мне Митя Гомельский, — и еще двое мужиков, и Петрович, значит. Ну, ты ж помнишь Петровича… Сидим, пивко после работы пьем. Темно уже было. Вдруг смотрим, мужик, пожилой вроде, согбенный, взмахнул конечностями и пропал! Мы бутылки поставили и через всю эту грязищу — к нему… А он уже внутри плещется… Хорошо, хоть неглубоко. — Батя! — кричу. — Руку свою давай! Он мне снизу: — Чего? Я ему ору: — Клешню, елки, свою тяни! Короче,