«Слышу! Иду!» стр. 26
и звонко припечатал ее ладонью. Я буду читать это на экзамене.
— Когда?
— Сейчас. — Он взглянул на часы. — Через час. В третьем туре рекомендуют произвольную программу.
— Я знаю, эта вещь зазвучит, надо, чтоб кто-нибудь прочел ее со сцены. — Девчонка сняла очки, и глаза ее стали незащищенными, как лепестки подснежника на первой проталине. Сведя белые бровки, она деловито спросила: — Выучить успеешь?
— Такое — да не выучить? Ха. Плохо ты знаешь Георгия Моричева!
— Мамочки родные! Так ты Моричев! Как же я сразу не догадалась? И отчество у тебя такое дурацкое, Федрович, да?
— С
чего ты взяла? Просто Федорович. Георгий Федорович.
— Странно. — Девушка потерла лоб. — Я как раз сейчас вспомнила: ты мне всю ночь снился. Будто мы живем в каком-то стильном городе с бегучими дорожками и дирижаблями, ты известный актер, я — знаменитая поэтесса. И будто мы только что познакомились в телетеатре «Хельга»... А говорят, не верь снам!
— Постой, а дочь Нана тебе не снилась? Ты — Ларра Бакулева! — Он повернул ее за плечи к свету. — Конечно, вот же! — Моричев потряс папкой, оторвал взгляд от покрасневшего лица девушки и перевел на обложку, на фамилию автора. Снова на нее. И снова на папку. Будто сравнивая с фотографией. — Не Ларра, правда, а Лариса, а в остальном все верно. Лариса Бакулева. Из «Хельги». Мы с тобой отправились в Институт Времени, так? Интересненько... С какой стати нам снился одинаковый сон?
Герка Моричев отступил на шаг, оглядел пустой холл:
— Послушай, тут только что были трое. Чего им надо было, не знаешь?
— Стариковские причуды. — Девушка пожала плечами. — Ушли и ушли, не жалко.
...В аудиторию Лариса пробралась обманом. Сделать это было нелегко: к третьему туру допустили всего двадцать пять человек. По счастью, публику в амфитеатре не пересчитывали.
Выпростав из-под красного сукна львиные лапы, на подмостках наискось к зрителям стоял стол комиссии. Пожалуй, и решения тут принимал лично он, стол, только высказываться, по лени, позволял сидящим за ним людям, и то не вслух, а письменно, в листах протокола. Люди сидели напыщенно, безмолвно. Один Перегуда безудержно хохотал, хватался за сердце, довольно крякал. А то, с грохотом отшвырнув стул, подбегал к экзаменующемуся и подыгрывал самым непредсказуемым образом. Рыжему угловатому подростку, с блеском читавшему басни Крылова, велел обштопать его в пинг-понг (он так и выразился: «обштопать»). От девушки, представлявшей в лицах первый бал Наташи Ростовой, потребовал прокрутить мясо на воображаемой мясорубке и кричал издевательским тоном: «Не верю! Не верю! Вы когда-нибудь, извиняюсь, видели, на чем котлеты растут?!»
Лариса мало что усваивала из происходящего внизу. Она легко впала в транс, имя которому вдохновение и из которого обычно выкарабкивалась с новыми стихами. Но очнулась сразу, едва услыхала знакомые строчки. Впрочем, лучше б ей не выкарабкиваться. Потому что ее новый знакомый на подмостках был беспомощен, как... перевернутая на спину черепаха. Он боролся с текстом, с робостью, с непослушными руками, с севшим голосом. Он проглотил половину вступления, а клятву скомороха заглушил нелепой чечеткой. Он шмыгал носом на протяжении всего трюка дворников, а лукавую сценку «Искушение отшельника» тянул