Смерть на обочине стр. 5
него одна, сам девке и за мамку, и за папку. Дочь у него толковая, школу грамоты окончила, по хозяйству отцу помогает. У Сизнева попросторнее, у него мы допросную и устроим. В другую избу пойти – там от народа не протолкнешься, а выгонять – вроде неловко.
– Сизнев – он не родственник того Сизнева, у которого лошадь? – поинтересовался я.
– Так тут и живут одни Сизневы, Терехины да Парамоновы. Все друг дружке кем-то приходятся. Сизнев Игнат – он только по сословию крестьянин. Живет в деревне, работает в городе, на складе железоскобяных изделий купца Высотского. Что для здорового мужика две версты пройти? Тьфу. Он и хлеб давно не растит, огород только имеет, из живности одна коза.
Невольно улыбнулся, услышав фамилию купца. Когда услышал впервые, посчитал, что Высоцкий. Но нет, этот – Высотский.
Ухтомский слез с коляски и постучал в двери.
– Тятеньки дома нет, – отозвался из-за дверей девичий голос.
– Нюшка, открывай, – потребовал пристав. – Тут полиция, а еще начальник из города.
Дверь открылась и на пороге возникла невысокая девочка. Нет, уже не девочка, но еще и не девушка. Угловатый подросток лет тринадцати или четырнадцати. Простоволосая, одетая в юбку и темную блузку.
– И что надобно? – с недовольством поинтересовалась девчонка, нисколько не тушуясь появлению полиции. И никакого страха в голосе.
– А надобно нам, уважаемая барышня, такое место отыскать, чтобы ваших односельчан допрашивать, – слегка насмешливо сообщил я. – У вас, говорят, просторнее будет, нежели у других.
Ждал, что барышня скажет – мол, в другую избу ступайте. Но нет, все-таки не решилась. Зато эта пигалица, смерив нас строгим взглядом, заявила:
– Подождите маленько, дорожки скатаю. Натопчете, стирай их потом.
Мы с приставом только переглянулись. Но ждать за порогом не стали – дождь идет, вошли внутрь, скромно помялись у входа, дожидаясь, пока аккуратная хозяйка не уберет половики.
Девчонка, складывая свернутые в рулоны дорожки друг на друга и утаскивая в угол, ворчала:
– Вчера убирала, сегодня опять убирай…
Дом Игната Сизнева внутри такой же, как все прочие. Образа в углу – мы с полицейскими дружно на них перекрестились, русская печь, стол, пара сундуков и лавки вдоль стен. Еще кросна – деревянный ткацкий станок.
Но кое-что отличало эту избу от других. Лавки застелены не привычными взору половиками с поперечными полосками, а с изображениями цветов, диковинных птиц и рыбин.
– Красиво, – похвалил я работу. – На такие половики и садиться жалко. Их только на стенку вешать, любоваться.
– Ох, не смешите барин, – усмехнулась девчонка. – Кому такое добро нужно?
– Не сама ли ткешь? – полюбопытствовал я, кивая на кросна.
– Сама только простые половики тку, что у всех, – отозвалась Нюшка, потом вздохнула: – Мамка-покойница мастерицей была. Смеялись над ней – мол, зачем тебе диковины всякие, она отвечала – красивше так.
– Может, уступишь? – поинтересовался я, не слишком хорошо представляя – куда дену эти половички…
– А сколько дадите? – быстро спросила девчонка, прищурив глазенки.
– Сколько обычный половик стоит? – спросил я у пристава.
Но тот лишь пожал плечами, неуверенно ответил:
– Может, двадцать копеек, может, и пять.
– Это от длины зависит, – вмешалась Нюшка. – Если длинный, во всю избу – так двадцать, а вполовину – гривенник.
Решив, что покупку следует отложить, махнул рукой:
– Потом поторгуемся, когда дело сделаю.
В доме