Смоленский поход стр. 243
живость характера.
— Гребец ударил профоса? — недоверчиво протянул я, — а разве он не был закован?
— Удивительное дело, не правда ли? Вы правы, сударь, каторжников доставляют на галеру закованными в цепи, но эти цепи принадлежат королевской тюрьме. Поэтому по прибытии с них сначала снимают королевскую собственность, а потом заковывают в цепи принадлежащие галере.
— Социализм — это учет, — пробормотал я про себя.
— Что вы сказали, сударь?
— Продолжайте гере лейтенант, ваша история очень занимательна.
— Для кого как, ваша милость, бедняга Улле, это наш профос, что-то сказал вашему родственнику и тот в один удар лишил его половины зубов, а еще он потом долго блевал, как
новичок во время своего первого шторма, и до сих пор двигается с трудом. Именно поэтому ваш «племянник» до сих пор жив. Улле очень просил сберечь его до своего выздоровления, чтобы иметь возможность лично спустить с него шкуру.
— Да уж, я всегда подозревал, что у моей родни много талантов, но вот чтобы настолько много… ладно, я все-таки хотел бы увидеть его.
Шведский офицер сделал вид, что решает в уме сложнейшую математическую задачу и решал ее до тех пор, пока я не подкинул в воздухе серебряный талер. Лейтенант тут же выбросил вперед руку, продемонстрировав недюжинную реакцию, и едва успевшая сверкнуть монета исчезла в его широкой ладони. Через пару минут мы уже поднимались по сходням, а швед давал указания вахтенным привести арестованного.
Вскоре те притащили изможденного человека в невообразимых лохмотьях. От падения его удерживали только руки провожатых, а обритая наголо голова бессильно клонилась вперед.
— Матвей Фомин? — спросил я его по-русски, подойдя как можно ближе.
В нос остро ударил запах, какой бывает только у галерных гребцов вынужденных житье, спать, есть, и испражняться в тесноте трюмов не имея возможности выйти на свет божий.
— Был когда-то Матвей, — еле слышно прошептал заключенный, — а теперь вот кличку дали ровно собаке.
— Бывает, — сочувственно покивал я, — а профоса-то, зачем ударил?
Голова Фомина медленно поднялась, и в потухших глазах на мгновение вспыхнул, совсем было погасший огонь. Изможденные губы сложились в кривое подобие улыбки и, едва двинувшись, шепнули:
— Легкой смерти захотел…
— Не получилось бы легкой, Матвей.
— Один раз можно и потерпеть…, а ты чего пытаешь меня, ты поп что ли?
— Ага, не рукоположенный только.
Договорив это, я вернулся к лейтенанту, с интересом наблюдавшему за нашей беседой.
— Я смотрю, сударь, вас не испугали ни вид, ни запах вашего «племянника»?
— Я, как и вы, мой друг, солдат, и меня трудно испугать видом человеческих страданий или запахом гниющей плоти.
— Да уж, видно, что вы, ваша милость, видали разные виды. Кстати, я не спросил, как вас зовут.
— Вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся лейтенант, так что, зачем вам мое имя. Впрочем, может звать меня господин Ганс. Скажите, могу ли я как-то помочь своему бедному родственнику?
— Помочь человеку, осужденному королевским судом? — Переспросил швед, — нет, это решительно невозможно!
— А как вы поступите с ним, если он, не дай бог, умрет? Скажем, на переходе к Улеаборгу.
— Тогда его похоронят в море, привязав к ногам ядро.
— Неудивительно, что Швеция такая бедная страна, раз уж по такому ничтожному поводу тратится целое ядро!
— У вашей милости, господин Ганс, есть какое-то предложение?
— Да,