Солдат императора стр. 194
успели покинуть этот мир совсем нелёгким способом.
Не было семьи, которую не побила бы болезнь. Жан лишился среднего брата, племянника и двоюродной сестры. Франсуаза оплакала сестру и тётю. Среди жуткого пиршества смерти отдельные потери как-то скрадывались, пока темный ангел не накрывал крылом твой собственный дом.
Я записался в похоронную команду.
Запретил Жану даже думать об этом, а сам пошел. Мне-то с гуся вода, местная бацилла была жидковата против убойных антител, что обосновались заёмным образом в организме вашего неумелого рассказчика. Трупов я в жизни навидался, причем всяких разных, так что внести посильную лепту было святой обязанностью.
Тем более, что я
даже душевным равновесием не рисковал.
Числу к пятнадцатому, когда люди с облегчением завздыхали и стали появляться на улицах, та самая ветхозаветная страшная месть поразила жилище Жана ван Артевельде. Как это часто бывает, стрела вонзилась в хрупкое тело самого чистого существа из всех возможных. Я вернулся домой вечером и узнал, что малышка Сибилла слегла с кошмарным диагнозом.
Господи Боже, лучше бы заболел я!
Эта фраза тысячу и один раз повторялась убитыми родителями каждый день. Ничего не помогало. Да и могло ли? Слабенькое еще здоровишко не в силах было справиться с коварной заразой.
Франсуаза, бедная мать, превратилась в тень, а Жан носился по комнатам бессильным львом, мешая невообразимые богохульства с самыми строгими обетами своему далекому, безразличному протестантскому Господу. Юный Филипп плакал в голос и ходил в город к разным лекарям, которые по-пилатовски умывали руки. Лютик-Лютеция не отходила от кроватки сестры, что вот-вот должна была превратиться в смертное ложе.
Храбрая маленькая девочка боролась как настоящий воин за каждый лишний день и каждый вздох, ухитряясь слабеющим голосом утешать мать и сестренку. Она была обречена и быстро уходила от нас. Эпидемия вырубила здоровенного мясника Якоба, нашего соседа, за десять суток, у Сибиллы времени было куда меньше.
Что делалось со мной!
Я все чаще подходил к сумке с НЗ, но не смел прикоснуться, ведь на этот счет имелись самые строгие предписания. Я нёсся сквозь пелену слез к Сибилле, омывал её худенькое, дрожащее тело, а потом шел к себе и вновь мрачно пожирал глазами НЗ.
Крошка шепотом просила меня рассказать про веселого пикинера Эриха-Кабана и смущенно извинялась, если её тошнило, или она пачкала кроватку. Плакать малышка больше не могла. Нечем было. Почти вся вода, вместе с солью вымылась с поносом и рвотой.
Чего нельзя сказать про меня. Я много плакал. Запирался в комнате и самым постыдным образом ревел от бессилия. Огромный, здоровый мужик с руками по плечи в крови.
При Сибилле я держался, не знаю как, но держался, ей хватало слёз матери и брата с сестрой. В её комнатке я даже смеялся, сыпал шутками, врал, что она скоро поправится и мы поедем в Льеж на ярмарку, где так много сладостей и веселых представлений.
Не знаю, что было страшнее, сидеть за мертвым, немым столом, где призраком пустовало место Сибиллы, смотреть в безжизненные глаза её матери, или вот так врать ребенку на пороге смерти.
Ребенок, впрочем, быстро повзрослел и не верил ни одному моему слову. Она сама меня подбадривала и благодарила за каждый новый рассказ или байку, называя «мой любимый