Солдат императора стр. 219
замечательно колола дрова, кстати. Колун в её изящных ладонях играючи разваливал самые узловатые-сучковатые пеньки, словно она точно знала куда нужно ударить и как, впрочем, она и в самом деле знала. Бочка с водой наполнялась ею стремительной пробежкой к колодцу и обратно, будто два ведра полные воды весили не больше, чем два ведра от воды свободные. И снова, впрочем, для её сильных рук и крепкой спины это была небольшая разница. Впрочем, какое там впрочем!? Вернуть с небес на землю разбушевавшегося андалузского жеребца, или передвинуть двухметровый сундук полный барахла, кажется, требовало от неё не больших усилий, чем подвязать веник. А однажды я видел, как она руками выпрямила погнувшуюся кочергу, что для верзилы вроде меня вовсе не достойный упоминания подвиг, но для девочки-стройняшки, согласитесь, нечто из ряда вон.
Я не стремился сыграть в льва саванн и повелительно разлагаться, пока самка обустраивает лежбище, но моя Зара почти всегда с тихим, ласковым смехом ограждала от бытовых забот.
Размяться на ночь выходило, только когда она вольным ветром вырывалась из нашей райской клетки в неизвестном направлении. Как всегда без единого слова или намека. Она прекрасно владела тремя языками (испанским, французским и итальянским, не считая классической латыни, где только умудрилась?!), даже писать умела, но о записочках «милый-я-там-то-вернусь-тогда-то-что-купить-в-городе»
даже речи не шло.
Возвращалась цыганская красавица в полном соответствии с исчезновением — неожиданно. Затрудняюсь сказать, что было приятнее: тягучий конфитюр ожидания или сладкая нуга воссоединения.
Может быть, поэтому каждый день с ней был как первый, он же и последний? То есть исполненный ответственности за каждую секунду вместе? Быть может. Зара умело вела корабль нашего счастья, хотя сомневаюсь, что она и на мгновение задумывалась над этим. Все у неё получалось как бы само собой, спонтанно, и неизменно на сто процентов здорово.
Для меня одинаково дороги были минуты совместного молчания, редкие слова, которых за время нашей любви она не сказала и пяти сотен, её спорая возня по хозяйству, её тихий, недолгий сон, когда доверчивая её голова упокаивалась на плече вашего покорного слуги, а дыхание незаметно пробивалось через полуоткрытые медовые губы, её стремительные пробуждения с трепетом длиннющих ресниц, кошачьим потягиванием и роскошной утренней любовью.
Долгие часы острого, мускусного исступления, легко было заменить на минуты или даже секунды, или растянуть на недели и месяцы — радости для нас не убавилось бы. Когда я смотрел на неё, все тело тут же стремилось к утехам: в постели, на столе, стуле, полу, сундуке, на траве или песке. Зара это отлично знала и никогда не спешила, всегда приходя беззвучно, внезапно, бессловесно.
Первый раз в моей вовсе не целебатной жизни острый финиш любовной игры уравнялся полностью с влажным марафоном разнообразных предварительностей. Собственно, марафон сейчас будет или короткий спринт всегда выбирала Зара и только она. Как только темный, почти вычерненный солнцем до африканского эбена шелк её кожи касался моей бледной, северной оболочки, липкий финал немедленно и властно стучался в ворота и бился у самого выхода.
Но «властно» было раньше, теперь властно решала Зара. Иногда она выпускала наружу накопившееся едва заметной игрой ловкого своего язычка и полных губ, несколькими касаниями кошачьих лапок, которые часто выпускали коготки, или резким речитативом бедер. Несколько