Солдат императора стр. 254
начался новый день.
С самого утра, пока похмельные матросики прибирали судно, я слонялся по палубе, отлавливал бойцов и заставлял чистить оружие и ремонтировать ремни на доспехах. Де Овилла был занят примерно тем же. Иногда мы сталкивались, и он дарил мне чрезвычайно интригующие взгляды. Что бы все это могло значить?
«Не приставал ли я к нему во сне?»
Чушь! Отставить! Мы тут на службе!
Садилось солнце, наступала ночь очередного дня. Я тупо пялился на закат и ни о чем не думал. Вымотался, четно говоря за день. Не знаю отчего, но нешутейно устал.
Наилучшее место для отдыха и поглощения пользительного морского воздуха находилось на баке, который я и оккупировал, вальяжно привалясь к фальшборту. Солнышко дарило миру последние на сегодня сполохи, неумолимо погружаясь в багровеющий горизонт. И с чего я додумался в свое время сравнить ласковое светило с пауком? Я положительно отношусь к паукам, они мух и комаров поедают, но сравнение априори неверное, оскорбительно даже.
Хорошо-о-о-о-о то как…
Наслаждался я относительным уединением не очень долго. А может быть и долго, не помню. Потом я заметил, что рядом стоит дон Франциско и занимается тем же самым.
Некоторое время мы стояли молча и впитывали неповторимые флюиды безбрежного морского заката. Через некоторое
время, совсем надо сказать небольшое, молчание сделалось неловким.
Бывает такое, вы знаете, стоит человек и помалкивает, совершенно наедине с собой. Подходит другой и, если они знакомы, совместное присутствие само собой образовывает из двух разных человеков компанию. А молчать в компании долго невозможно — неосознанные культурные табу срабатывают. Вот почему, скажите, два друга-приятеля, оказавшись рядом, не могут совместно помолчать? Не знаю. Я вот не могу.
— Вечер добрый.
— Buenos noches, ага.
Не то, что бы мне хотелось избавиться от испанца, но о чем говорить на фоне вечности, было решительно не ясно. А говорить что-то было надо. Я положил локти на фальшборт, сделал себе участливое лицо, и начал нести дежурную вежливую чушь.
— Раненных у тебя, я слышал, немного?
— Немного.
— Все в порядке? Промыли, перевязали? Сам знаешь, царапина тоже бывает смертельной.
— Все хорошо. Ты как будто не знаешь.
— Я просто спросил. Нам еще до-о-о-лго воевать вместе. Считай это профессиональным интересом.
— Послушай, корабль не так велик, друг мой. Ты сам прекрасно знаешь, что и как с раненными. Твои ребята точно так рядышком обретаются и получают точно такой уход. Обязательно говорить ни о чем?
Ну знаете… какой требовательный.
Ваш верный рассказчик перестал лепить из физиономии маску благожелательности, повернулся к испанцу, оставив левый локоть подпирать планширь, а правый поместив в уютную развилку между рукоятью кинжала и собственным боком. Точно такую же позицию занял Франциско. Весь облик его говорил о продолжительной и серьезной беседе.
Я откашлялся.
— Говорить ни о чем я сам не люблю. Ты тоже? Ну тогда начинай говорить о чем-нибудь. — Прозвучало немного агрессивно, но, в конце концов, я к разговору его не приглашал. Де Овилла помялся, поковырял пальцем обшивку борта. Размышлял, видимо, обижаться или нет. Не обиделся.
— Послушай, Пауль. Ты человек опытный. Много повидавший. Хочу знать твое мнение, зачем это всё? Что мы делаем? К чему?
Начина-а-а-ется…
— А ты не в курсе? Идем в Тунис, будем бить турок. — Отшутиться не