Солдат императора стр. 255
вышло.
— Я не о том.
— А о чем?
— О том, что в мире творится. — В ответ я собрался сказать что-то вроде «мир слишком большой, о себе подумай», но Франциско оказался настойчив. — Империя наша… с одной стороны католики, с другой лютеране и иже с ними. Я — католик. Был и буду. Лютеране — язва. Но разве за это их стоит убивать?
— Так. А что ты предлагаешь?
— Погоди. Не о них одних речь, хотя и о них тоже. Ты самолично гонял восставших крестьян. Они у вас все поголовно лютеране-кальвинисты-мюнцериты, черт ногу сломит. Я искоренял в Испании моранов. Тоже ничего хорошего. Да и мы оказались… А еще католики называемся. А зачем? За что? За что мы с тобой людей убивали десятками, а если наши потери счесть, так и сотнями? Они молятся по-другому, да. Верят неправильно? Возможно. Так это же дело-то внутреннее! Духовное! У каждого свое! Не нам судить! И уж точно не резать и не сжигать. Тем более, что сами-то мы ой как не ангелы.
Палуба уверенно ныряла вверх-вниз, широкие скулы корабля медленно резали податливую водную ткань, снасти скрипели, море вздыхало на разные лады, солнышко казало из-за горизонта последний на сегодня свет, а мы решали великие проблемы мировой истории.
— Что скажешь, Пауль? — Де Овилла — весь воплощение вопроса. Похоже наболело по-настоящему.
— Послушай, какие-то мысли у тебя для верного католика и христианского воина пораженческие.
— Правда. Я уже говорил, что не могу так больше! полжизни в крови и грязи. Молюсь, мессу наизусть, исповедь, причастие… а в душе — пустыня. Чем мы лучше лютеран? За что убиваем? И евреев этих несчастных… Они просто другие, не хуже нас, так пусть будут! Мы сами по себе, они сами по себе. За что воевать? Разве вот это вот различие стоит смерти? И ведь Лютер-то, положа руку на сердце не так уж и не прав! И Мюнцер ваш бесноватый тоже. Христос проповедовал служение и веру, а наши попы только с жиру не лопаются. Кругом золото, парча, бархат… Кажется иногда, что это не церковь… домовина это. Внутри — вонь, тлен и разложение. А мы маршируем по земельке и земельку кровушкой поливаем. За эту самую домовину. Ведь не Христу я служу своим мечом!
Ну, ладно. Сам напросился.
— Франко, я сейчас скажу тебе несколько неприятных вещей. Как я это вижу. Ты послушай, если я не прав — поправь. Хорошо?
Испанец подобрался, совсем как перед боем, замер, покусал нервически усы и кивнул, вроде как соглашаясь. И я начал под аккомпанемент
волн и ветра.
— Ты католик. Настоящий, верный, по рождению и по духу. Ты плоть от плоти католической церкви. Так?
— Так. А ты?
— Я… Мне легче, я на это могу со стороны взглянуть, почему, не спрашивай, я не смогу объяснить. Читал очень много. А ты изнутри. И страдаешь поэтому вместе с церковью. Ведь не думаешь, что ты такой особенный?
— Куда уж мне.
— Согласен? Хорошо. Слушай же неприятные вещи, как я и обещал.
И меня понесло. Взобрался на кафедру. Реликтовое эхо академического прошлого.
— Церковь была единой изначально. Апостолы и Семь Вселенских Соборов определили жизнь церковную и догматы и Символ Веры, на Святом Писании основанные.
— А как