Библиотека

Солдат императора стр. 262

Размер шрифта
-
+
Тема

— Добро!

— Давай форсаж!

— Даю.

Челнок взревел, выплюнул сноп пламени и стремительно перечеркнул ночной небосвод чужой планеты. Позади осталась песчаная лощинка, обожженная местами до стекла да изрядно перепуганное буйством стихий местное население, сильно дивившееся на чудовищный буран, избирательно накрывший маленький пятачок двадцать на двадцать миль.

«Иблис ткнул сюда пальцем», говорили старики годы спустя, показывая присмиревшей молодежи спекшийся песок. «Расскажи, дедушка про великую бурю!», просили внуки, но дедушка лишь качал головой, цокал языком и щурил много повидавшие глаза.

«Я убит…»

«Нет, пожалуй, все таки, ранен».

«У мертвых не может ничего болеть, а голова разламывается. Как… как тогда, в Риме, мушкетная пуля ударила в лоб и скользнула по стальной тулье бургиньота. Или еще раньше… При Павии французский шестопер смял затылок шлема и здорово приласкал череп по живому. Когда было хуже — Бог весть. Пожалуй, сейчас хуже. Сейчас всегда хуже, чем было».

Дон Франциско де Овилла попытался обнять гулко гукающие виски ладонями, но не смог — руки не слушались совершенно.

«Поднять голову и осмотреться. Надо».

Не вышло, более того, голова покарала его невообразимой вспышкой боли, настолько яростной, что испанец вымученно застонал.

Глаза разглядели только лишь яркие пятна и темные пятна калейдоскопом обрушившиеся на его измученный мозг. Все тело закружилось, закрутилось, перевернулось, Франциско ощутил стремительное падение в глубочайший колодец, который никак не изволил кончаться. Его, кажется, стошнило, а может быть и нет, но сплохело основательно.

Когда падение завершилось, стало еще хуже. Гораздо хуже. Тело налилось тяжестью, голова превратилась в колоссальный пузырь мыла, лопнувший под натиском неведомого шалуна размером со все мироздание. Боль стала непереносимой, дыхание замерло…

«Господи, жить!»

А потом все кончилось, и дон Франциско нырнул очень глубоко, кувыркаясь в потоке своей памяти.

Вынырнул он под стенами Туниса. Боли больше не было. Осталась невообразимая легкость невесомого тела. Звуки, даже самые звонкие, меднотазные, казались мягкими и приглушенными. Смерти тоже не было. Сотни людей, которые опрокидывались пулями и стрелами, раздираемые пушечными ядрами, горящие в потоках масла со стен — все они просто скидывали надоевшее платье плоти. Дон Франциско теперь знал это со всей достоверностью.

Немного беспокоила полная невозможность хоть как-то повлиять на собственные перемещения. Даже головы не повернуть, будто его прицепили к какому-то мужику, и теперь он летает вокруг, то спереди, то сбоку, то сзади. Не сразу до испанца дошло, что этот мужик — он сам.

Вот он стоит во главе конного эскадрона. Вдали дым и грохот (такой мягкий и почти музыкальный для нынешнего варианта слуха). Уже больше часа пехота и саперы лезут

в бреши, растаскивают завалы, сбивают защитников мушкетными раскатами… и раз за разом откатываются. И вновь штурмуют.

Франциско вспомнилось, как было неприятно, можно даже сказать, мучительно, сидеть статуей в седле все это бесконечное время. Ноги затекали в стременах, горжет все заметнее угнетал плечи, а кираса продавила таки стеганый вамс на талии.

«Так и до пролежней не долго».

Новый де Овилла никакого дискомфорта не испытывал. Время не играло никакой роли — полуторачасовое сидение сжалось в секунду и растянулось в вечность. Этот занятный эффект увлекал его не меньше, чем происходящее на поле, хотя наблюдать за самим собою оказалось весьма интересно и даже забавно.

Он одновременно находил себя

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.