Солдат императора стр. 33
глефы, коварной пики или слепой пули? Оттого и делались солдаты раздражительны, оттого и шла по лагерю невнятная, но уже вполне заметная волна Перемены. Но все же, такова судьба честного зольднера. Войско ждало своего часа. Ведь как пели ландскнехты:
Лучше лежать под зеленой травой
И слышать, как полк над тобой идет,
Как гремит барабан и флейта поёт,
Чем главу уронить под камень глухой,
Когда нищая старость тебя заберёт!
Все это, на что ушло так много слов, прекрасно понимали, без всяких пояснений три испытанных бойца, стоявшие на краю плаца. Был с ними и четвертый не такой испытанный, которому, возможно, такие пояснения и
требовались. Только кто бы стал приставать к нему с разъяснениями? Думается, что половины он не понял бы, и, скорее всего, послал бы доброхота черту. Причем, вполне возможно, что послал бы в прямом смысле, посредством кинжала или меча, что имелись у него на поясе.
Да только не водилось поблизости таких умников! На счастье себе и к вящему спокойствию самих ландскнехтов.
Первых троих звали Конрад Бемельберг, Курт Вассер и старый Йос. Четвертый — самый молодой, можно сказать даже юный, звался Эрих, но все его иначе как Кабаном не погоняли. Был он высок, широк в плечах и могуч руками. И было ему всего восемнадцать лет. Все четверо увлеченно пялились, как на плацу потеют и изнывают под тяжестью доспехов сразу два соседских фанляйна и вели неспешную беседу. Причем, старый Йос иногда давал товарищам приложиться к своей объемистой фляжке.
— Кабан, ты чего вчера не играл в кости? — спросил старый Йос, мы вчера отменный банк сообразили.
— Я отослал матушке в Вюрцбург пятнадцать флоринов, мне сейчас не до игры, — насупился Кабан.
— Вот! Молодец! — одобрительно закивал Йос и, видимо, для поощрения, выдал ему фляжку, — не забываешь стариков своих. Это хорошо. Человеку нельзя стариков забывать. Чем на девок потратить, пропить да проиграть, лучше помочь своим… оно и вернуться будет куда, если служба осточертеет.
— Врет, — уверенно сказал Конрад. — Точно врет. Какой матушке! Всю неделю его видят по вечерам на хуторе у трех дубов. Каждую ночь таскается. Бьет клинья к хозяйской дочке. Вот там нашего Кабана мошна и тощает. Гы-гы-гы, и златоносная и живодарящая, верно говорю, Кабан?!
Эрих заметно зарделся, причем, первыми покраснели уши, и принялся прятать глаза, опустив взор на широкие концы своих ботинок, как будто нашел там что-либо интересное или не виденное ранее:
— Не ваше дело, товарищи. У меня может любовь! — пробубнил он, все более смущаясь. Теперь и толстенная шея, вслед за ушами сделалась вовсе неотличимой от ярко-алого ворота его вамса. — А деньги я точно матушке отослал, правду говорю.
— Ну как она? Хороша? — с заметным оживлением спросил Курт Вассер, силясь поймать взгляд молодого ландскнехта, ради чего оставил даже любимое развлечение всех солдат — смотреть, как другие работают или служат.
— Отстаньте, Господом Богом прошу!
— Да брось, расскажи, она тебе уже дала?
— …
— Конрад, скажи своему бойцу, пусть повеселит товарищей байкой! Что может быть перед походом ободрительнее, чем байка про старый добрый трах?! — не унимался Курт. Ему одновременно ответили Йос, Конрад и Кабан:
— В самом деле, мог бы и поделиться, что жалко? — таково было мнение гауптмана Бемельберга.
— От прилип, как дерьмо