Солнце в борозде стр. 2
я б весь иконостас соборный свечками заставил. - И,
скрывая вздох, подытожил: - Не мелочился б…
Бабы, высвечивая из темноты глазами, глядели на своего спасителя, смахивая горько-соленые капли
дождя.
И шагая сейчас по борозде, поняла Дуриманиха, что за тяжесть давила того человека. Он уже тогда,
сквозь дождливую глухомать ночи, видел сегодняшнее ласковое солнце и уродливо придавленных к
земле баб перед плугом. Потому так долго не решался спросить:
-Вы у меня тож безлошадные?
Из темноты выступил дед Поликарп и виновато развел руками, бессловесно за весь колхоз
извинился.
-Ладно, отец,- сказал человек в дождевике, садясь в кабину.- Завтра придешь в районную
ветлечебницу. Скажешь, что от Кондратьева. Может, найдут тебе чего…
-Кондратьева найдут?- Из-за шума дождя и гудения мотора не понял дед.
-Коня тебе дадут! Бракованного, правда… Ну! –И человек извиняюще махнул рукой: мол, война,
отец, не обессудь.
-А! – обрадовался, аж затопал на месте дед.- Дай-то, Бог, сынок! А Кондратьев это кто?
-Да я это… Не будут давать, в райком зайдешь!
И уехал, как растаял, не дослушав радостного бабьего всхлипа.
А картошечку ту перебрали, обдули каждую и снесли в уцелевшую церковь под замок и решетки от
себя и детей.
А накануне сева, вымели дети с опушки березняка прошлогоднюю листву и перегной, какой
поддался, выскребли до белесой земли, до корней. И добро это по краям поля разнесли под скорбное
молчание голого березняка. Он уже ничему не удивлялся, березняк этот, изведавший на себе
месячное стояние фронта, когда его седые березы были ориентиром для тех и наших орудий.
Из обрубленных траншеями и воронками корней его, вместе с молодым соком, поднималась к
вершинам гудящая боль. И боль эта, омывая ржавеющие в телах берез осколки, стекала на землю,
такую же взорванную и не единожды убитую. И если удивлялись чему березы, так только тому, что
сквозь их пробитую кожу все еще течет березовый сок, а не кровь, убитых под ними солдат.
Спохватилась Дуриманиха, своего молчания испугалась, когда под плугом затрещали, налитые
горьким молоком, белые корни сурепки.
-Не зарывай!- единым стоном выдохнули бабы.
-Девки, родненькие мои!- заголосила Дуриманиха, словно ее плугом перепахали.- Сурепка
проклятущая все чисто переплела! Во как трещит, стерва паршивая!.. Потерпите, миленькие! Вот
уже конец борозденке…
За плугом Дуриманиха говорит с бабами ласково, гладит их словом, будто болячку заговаривает.
Туго наплывая на отвал, хрустит перевитая сурепкой почва, нехотя рассыпается, и узловатые пальцы
корней, молочные на изломе, враждебно торчат из пахони, грозя людям и будущему посеву.Внутри у Дуриманихи все в ком сжимается, когда борозда врезается в этот зеленый край поля.
Старуха готова бросить плуг, ухватиться за тяж и отвести душу перед бабами. Да знает, что и на
борозду ее не хватит.
И душа ее, сжатая чужой тяжестью и болью, вместе с бабами в упряжке надрывается. И отрадно
вздыхает, когда прямо в лямках валятся бабы у проселка на седую гриву прошлогодней мычки.
-Слава тебе, Господи, - крестится она над бабами полегшими,- еще на одну борозденку прибавилось.
Отдышались бабы, выпростались из лямока и в который уже раз осторожно, как рану, стали щупать
и гладить взглядами осиротевшие остатки некогда богатой Красухи.
Скорбная пустота пожарищ да голые ребра стропил, чудом уцелевшего гумна