Солнце в борозде стр. 4
и, отвесив нижнюю губу, казалось, уснула.
-Она, Поликарп, хоть и брюхата,- сказал колхозный кузнец дед Никифор,- а видать, тебе ровесница.
-Ага!- взорвался Поликарп, которому за долгую дорогу пришлось наслушаться всякого, особенно от
проезжающих мимо солдат.- Семнатка, твою двадцать! Думал, задарма тебе рысака далуть? Слава
Богу и за это. А чем зубы скалить, дак лучше б копыта ей прибрал. Вон как разлапились.
Дети, обступив кобылу, гладили ее, выщипывали неотлинявшую, торчащую клочьями старую
шерсть, сгоняли мух, облепивших ноздри и слезящиеся глаза.
-А звать ее как?- спросили у Поликарпа.
Дед снял тяжевую оброть, развел руками:
-Кобыла да и все.
-Звездочка!- наперебой закричали дети, указывая на белое пятно на лбу. Кобыла открыла глаза и
только сейчас заметила людей и зеленые пучки травы в протянутых к ней руках.
-Может в плуг ее?- глядя в землю, будто с ней он советовался, а не с притихшим колхозом, сказал
Поликарп.- Все ж таки подмога…
-Христос с тобой, хрен ты старый!- загалдели бабы.- Она ж вот-вот! На сносях! Подмога!.. Подмога
от нас ей треба!
-А как гектары на нее дадуть?- крутнул головой дед.
-Не дадуть!- стояли на своем бабы.- Кондратьев заступится!
И спасли животину от плуга, а сами влезли в него, и ни конца этому ярму не видно, ни края.
-А Кондратьев этот наш будет или прислали откуль?- спросили Дуриманиха, когда бабы, напившись
березовику и отдышавшись, присели у колод.
-Наш,- за всех сказала Надежда.- Из партизан.
-Тож-то,- довольная ответом, сказала Дуриманиха.- Даром что большой человек, а слово свое
держит. Пошли ему, Господи, здоровья да детей хороших, - перекрестилась она, глянув на
молчавшие вершины берез.
-Нету у него никого,- негромко ответила Надежда.- Когда немцы узнали, что Кондратьев командир
партизанского отряда, похватали всех и детей стали мучить на глазах у его бабы. Чего они
добивались, никто не знает, только ничего, видать, не добились, раз из гестапо привезли домой.
Повязали всех и хату подпалили… И стояли с собаками, пока крыша обвалилась… Ходит теперь
Кондратьев на пожарище свое. Сядет на камень, что перед крыльцом лежал и махру смалит…
Печально примолкли бабы, чужое горе к своему примеряя.-А Васька ваш картошинку спрятал, - заглядывая в усталые глаза Варвары своей грустной синевой,
тихо проговорила маленькая Ирка, дочка Городской.
-Васька, негодяй паршивый! Положь сейчас же!- стукнув кулаком по коленке, строго сказала
Варвара.
Восьмилетний Васька, потупясь, стоял у костерка, только что им разведенного, и молчал. А двое его
младших братьев, не в силах скрыть заговорщицкой радости, припав к земле животами, дули в
костер.
-Они ее уже пекут…- все с той же грустной безысходностью выдала тайну братьев девочка и
тяжело, по-взрослому вздохнула:- И съедят…
-Паразиты несчастные, для вас же пашем!- всхлипнула Варвара, понимая и меру Васькиного греха, и
то, что его к этому вынудило. Она тяжело стала подниматься, но ее сухо и властно остановила
Дуриманиха:
-Сядь! Остынь, Варвара!
А Варвара хоть и послушалась, но все еще кипятилась, пока Дуриманиха не подала ей кружку
березовика. Не Ваську ругала Варвара, а все еще смириться не могла с долей своей вдовьей да с
безотцовством детей. Затихла промеж баб, успокоилась с виду, а в памяти прошедшая зима встала и
тот морозный январский день.