Шолох: Тень разрастается стр. 121
всегда много народа, в любое время дня и суток — где еще, как не на Плавучке, вы достанете лучшие сыры, лучшие специи, лучшие картины для ваших гостиных и лучшие ловцы снов для сладостных предутренних грез?
Но обычно люди распределяются по рынку более или менее равномерно. Они чинно вышагивают от одного красочного прилавка к другому. Покупатели знают: чем сильнее ты спешишь и дергаешься, тем большую цену тебе заломят торговцы. Поэтому на рынке принято двигаться плавно и неторопливо.
Уходящие на дно столбы из кнасской сосны, благодаря которым рынок не тонет, на ура справляются с такой нагрузкой. Даром что этим столбам уже лет пятьдесят и, по словам Шептунов, им давно уже пора прогнить и переломиться. Но столбы держатся. И рынок — одно из моих любимых шолоховских мест — цветет и пахнет. (Преимущественно жухлыми водорослями и ундиновой чешуей).
Но вот если все посетители столпились на одном краю — боюсь, сосны могут сдаться… Я испугалась за судьбу любимой локации и, расплатившись с перевозчиком, бросилась узнать, что происходит и, если надо, при помощи карловой магии поддержать площадь на плаву. Уверена, унни мне не откажет в таком благородном деле.
Горожане плотно обступили кого-то лежащего. Я проскользнула ящеркой между их охающими рядами и буквально вывалилась на пустое пространство в центре толкучки. Труп седовласого мужчины — сухое, скукожившееся тело без кровинки — было тем, что привлекало всеобщее внимание.
Такой же труп, как у Кары.
Привет, Пустота.
— Почему он умер? Как это случилось? — обратилась я к людям. Никто не ответил. Я наугад ткнула пальцем в какую-то особенно расстроенную даму в цветастом лиловом тюрбане:
— Вы скажите!
Первое правило обращение с толпой — выбирай кого-то одного. А то каждый «скинет на соседа».
— Да дрыгнулся и повалился! — женщина неопределенно повела круглыми плечами.
— Его никто не трогал? Никто над ним не колдовал? — продолжала настаивать я.
— Я такого не видела! — гордо ответствовала дама.
«И я не видел! И я!» — вразнобой подключились остальные.
Вдруг с дальнего конца плавучей площади раздался дикий вопль. Толпа, вздрогнув в едином порыве, бросилась туда. Я — за ними. На ходу я «сцеживала» из кончиков собственных пальцев золотистую унни туда, вниз, к сосновым подводным столбам. Теневые блики на изнанке век, кажется, считали это баловством и перестраховкой — очень уж легкомысленно скакали — но честно помогали.
С топотом и грохотом мы тесной кучкой добежали до следующего тела… Те же несомненные признаки Пустоты.
— Так, это только второй такой труп за сегодня? Или где-то еще третий лежит? — я ткнула пальцем в нового свидетеля — бесконечно почесывающегося плешивого ремесленника.
— Почему второй? Первый! — заворчал он. — Не дай небо второй!
— Но… Ах ты ж прахово отродье! — тихонько взвыла я, вспомнив, что Пустота стирает убиенных ею из человеческой памяти.
Но танцовщицу Кару ребята забыли не сразу, а только минут через десять после ее исчезновения из комнаты. Безымянный седовласый старик пропал из поля памяти граждан, едва они от него отбежали. А теперь я своими глазами видела, как быстро перестал интересовать их третий труп — худая, нескладная девушка. Сначала шолоховцы смотрели на нее грустно, обиженно хмурясь. Но потом — стоило им отвернуться и или просто перевести взгляд чуть вбок — вздрагивали, встряхивались, мол, «что я тут делаю?» и рассеянно уходили прочь.
Так. Надо срочно избавить Шолох от этой дряни. Пока улицы не наполнились мумиями, спотыкаясь о которые, люди мгновенно забывают, что им, собственно, мешало идти прямо…
— Милая унни, самое время работать, — пробормотала я, глядя на свои чуть дрожащие руки. — Помнишь, как мы с тобой чудесно Попрыгали в дворцовых угодьях? Пожалуйста, давай повторим этот трюк. Мне очень надо к Дахху из Дома Смеющихся. Прямо сейчас. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.
Унни безмолвствовала. Я закрыла глаза и позволила вечному танцу теневых бликов поглотить меня. С уже привычной обреченностью я признала перед лицом вселенной, что я такая же, как они. Что ничто не отличает меня от них, крохотных частиц всепроникающей энергии бытия, кроме как странная горящая искорка в глубине груди — данная неизвестно кем, неизвестно зачем и насколько.
Покорячившись, как плохая актриса на сельской сцене, унни все-таки оценила попытку и согласилась помочь. Я открыла глаза. Руки горели красным, как будто вокруг кистей пылали два огненных шара, небесных кометы, безжалостных и обжигающих.
— К Дахху, — твердо сказала я.
* * *Да… «Наобум» я бы очень долго искала это место — будем честны.
Потому что Давьер и Дахху сидели на каменной скамье в тенистой аллее Полуденного Ситца, по правому