Шолох: Тень разрастается стр. 124
была весьма, весьма иррациональной, если по чесноку. Когда мозг рапортует: «все ровно!», а рефлексы орут — «твое!». Почему твое? Зачем твое? И касается ли это «твое» самого по себе принца или его волшебной, доверительной связи с энергией бытия?
— Господа, вы не могли бы умерить свои эмоции, пожалуйста… И, к-конечно, присаживайтесь, располагайтесь, раз вы с Тинави… — вежливо бормотал Лиссай, бессмысленными в своей щедрости жестами обводя почти пустую, неприютную палату.
От этих слов Дахху очнулся и сразу же поспешил бросить на меня умоляющий взгляд.
— Лиссай! — я постаралась выговорить это максимально строго. — Пожалуйста, прямо сейчас закройте глаза и не двигайтесь, пока я не скажу обратного. Нам надо — очень надо, вы ведь мне верите? — наложить на вас одно заклинание. Во имя Шолоха, что называется… А потом мои друзья уйдут, и мы поговорим. Хорошо?
— Хорошо, — принц пробормотал это уже с послушно закрытыми глазами и передернул тонкими плечами в шелковой пижаме персикового цвета.
Я кивнула Дахху. Дахху начал колдовать.
Анте Давьер, намеренно громко зевая — и не выгнали же долгие тысячелетия из него глупой привычки красоваться! — болтал ногой в лакированной туфле.
Лекарский круг обручем поднимался вокруг Его Высочества. Так по весне поднимается вода в Нейрис, затапливая предместья, уничтожая хозяйства. Каждый раз — предсказуемо, климат же, ну. Каждый раз — нестерпимо больно.
Я вгляделась в Пустоту, проявившуюся в хрупкой груди принца. На сей раз клякса была жирная, чернее ночи, с маслянистым ободком. Ободок этой Пустоты слегка пульсировал, скворча, как пережаренные боковины глазуньи на сковородке. Всего две нити — логично, она ж первая — тянулись от Пустоты вверх и вбок.
Я привычно взяла Дахху под локоток, упакованный в теплый кашемировый свитер, и шепнула другу в самое ухо:
— Зови побольше бокки. У нас всего одна попытка. И если Лиссай умрет… Вряд ли мы себе простим.
— Вряд ли ты себе простишь, — машинально поправил Смеющийся. Столкнулся с моим недоумением и пояснил: — Я себе и тех, прежних, не прощаю, Тинави.
Его чудные руки с длинными, холеными лекарскими пальцами уже вовсю творили заклинание призыва. В приоткрытое окошко Лазарета — скучное слюдяное стекло, никаких тебе дворцовых мозаик и сиреней — ввинчивались, один за другим, выпрошенные бокки.
— Минутку… — Анте Давьер вдруг привстал на кресле. Мы со Смеющимся обернулись к нему. Лиссай покорно, послушно остался без движения, неестественно прямой.
— Минутку! — повторил Давьер, и его раскосые карие глаза расширились. — Вы видите муравья? — шолоховский маньяк обвинительно ткнул пальцем в самый грудак старательно обмершего Лиссая.
Я сощурилась. И впрямь.
Из маслянистой корочки Пустоты вылез муравей. Вульгарный. Рыжий. С налитым брюшком и двумя злыми усиками, шарящими в слепой черноте людского организма туда и сюда.
Я не знаю, где на самом деле был этой муравей.
Под воздействием просвечивающего заклинания мы видели его очень ясно, но в реальности… В реальности он, видимо, полз прямо по нутру принца, игнорируя анатомию. Прямо сквозь легкие, ребра, все семь слоев эпидермиса — вот это всё. Муравей полз-полз, слегка хромая на левые ножки, полз, кособоко наглея, пока не выполз на едва видимую под влиянием заклинания шелковую пижаму. Там муравей споро скатился вниз, как по детской горочке, и, оказавшись на полу, быстро выполз за пределы лекарского круга…
Я наступила на него деревянным каблуком сандалии.
— Еще один, — мрачно проконстатировал Анте Давьер.
И да… Из каемочки Пустоты в самом сердце Лиссая лез — боком, неловко, как в слишком узкую дыру — другой муравей.
— Что за ерунда? — ошарашенно пробормотала я.
— Милые друзья, люди продолжают гибнуть. Я ведь впускаю бокки, все по плану? — Дахху занервничал, начал потирать мигом вспотевшие ладони. Вокруг друга вились спиральки невоплотившихся бокки-с-фонарями.
— Да, — сказала я.
— Нет, — сказал Анте.
— Да, — сказала я еще раз, пожестче.
— Нет, — маньяк метнул глазами две хорошеньких и сугубо фигуральных молнии…
— Тинави, господа, у вас точно все в порядке? — забеспокоился Лиссай, неловко переминаясь с одной ноги-спички на другую.
Анте Давьер рывком поднялся с кресла, шагнул к Лиссаю и просунул руку прямо в лекарский контур. Оказавшись внутри тревожно багровевшего кольца, конечность бывшего хранителя стала почти прозрачной… Фаланговые кости маньяка, белые, тонкие, безапеляционно ткнули в почти невидимый, лишь серой акварелью проступавший грудак принца, туда, где сидела, будто на солнышке загорая, Пустота.
Вернее, в ее маслянистую окаемку.
— Вот это, — едва не прошипел Анте, — вот это — портал. Портал в другой мир, даже в другое измерение, мать его четырежды за ногу через все скандальные босховые триптихы… А вы хотите убрать Пустоту, которая затыкает его, как жирная пробка.