Соратники Иегу стр. 124
он отдает себя в мое распоряжение, будет делать все, что мне угодно, исполнять роль, какую я ему поручу. Уверял, что в моих замыслах вполне могу рассчитывать на него… Да, на него. Пусть себе сидит у моря и ждет попутного ветра!
Господин де Талейран не мог не сострить:
— Боюсь, генерал, что ему не дождаться ветра свободы!
Бонапарт покосился на бывшего епископа.
— Да, я знаю, что Баррас — ваш друг, друг Фуше и Реаля, но он никогда не был моим другом, и я ему это докажу. Вы, Брюи, вернетесь к Лебрену и Камбасересу и заключите сделку с ними!
Тут он взглянул на
свои часы и нахмурился:
— Мне кажется, Моро заставляет себя ждать.
И он направился к группе гостей, окружавших Тальма.
Оба дипломата проводили его глазами. Потом адмирал Брюи шепотом спросил Талейрана:
— Что вы скажете, дорогой Морис? Вот как он относится к человеку, который выдвинул его во время осады Тулона, когда он был еще простым офицером, поручил ему тринадцатого вандемьера защищать Конвент и, наконец, сделал его в возрасте двадцати шести лет главнокомандующим армией в Италии?
— Я скажу, дорогой адмирал, — отвечал г-н де Талейран с бледной и одновременно иронической улыбкой, — существуют услуги настолько важные, что за них можно отплатить только неблагодарностью.
В этот момент дверь отворилась и доложили о генерале Моро.
Его приход был настолько неожиданным, что большинство присутствующих были изумлены, услышав его имя, и все взоры устремились на дверь.
Появился Моро.
В ту пору три человека приковывали к себе внимание французов, и одним из них был Моро.
Двое других были Бонапарт и Пишегрю.
Каждый из них стал своего рода символом.
Пишегрю, после 18 фрюктидора, стал живым символом монархии.
Моро, после того как его прозвали Фабием, стал символом Республики.
Бонапарт, живой символ войны, превосходил их обоих: его имя было окружено ореолом побед.
Моро был тогда в полном расцвете сил; мы сказали бы, в блеске своей гениальности, если бы решительность не была одним из признаков гения. А между тем этот знаменитый cunctator обнаруживал крайнюю нерешительность.
Ему минуло тридцать шесть лет; он был высокого роста; лицо его выражало приветливость, спокойствие и твердость. Вероятно, он походил на Ксенофонта.
Бонапарт никогда его не видел, и он тоже до сих пор еще не встречал Бонапарта.
В то время как один из них сражался на Адидже и Минчо, другой подвизался на Дунае и на Рейне.
Увидев Моро, Бонапарт пошел ему навстречу.
— Добро пожаловать, генерал! — произнес он.
На губах Моро появилась любезная улыбка.
— Генерал, — отвечал он, — вы вернулись из Египта победителем, а я возвращаюсь из Италии после крупного поражения.
Между тем гости окружили их со всех сторон: каждому хотелось посмотреть, как новый Цезарь встретит нового Помпея.
— Лично вы не были разбиты и не отвечаете за это поражение, генерал, — сказал Бонапарт. — В этом поражении виновен Жубер: если бы он прибыл к своей армии в Италию, как только был назначен главнокомандующим, то более чем вероятно, что русские и австрийцы теми силами, которые у них тогда были, не выдержали бы его натиска; но медовый месяц удержал его в Париже! За этот роковой месяц бедняга Жубер заплатил жизнью, потому что союзники успели сосредоточить там все