Сожалею о тебе стр. 147
Последние капли как раз исчезают у меня в горле, когда у меня вырывают емкость.
Я с яростью смотрю на мать. Может, это заслуга алкоголя, вернее, это точно заслуга алкоголя, но сейчас я ненавижу ее так сильно, что желаю ей смерти. Каждый раз, как мой взгляд падает на мать, я вспоминаю о ее измене. Это началось до того, как тетя забеременела? Она спала с Джонасом, а потом отвозила сестру на узи?
Мне всегда казалось, что мама не умеет врать, но оказывается, она великолепная обманщица. Лучше всех, кого я встречала. Даже убедительней меня, а я – единственная актриса в семье.
– Так, – стараясь придать голосу оттенок безразличия, спрашиваю я, – и как долго вы с Джонасом трахаетесь?
Чтобы успокоиться, маме приходится несколько раз глубоко вдохнуть. Ее губы белеют от гнева. Я никогда раньше не боялась получить пощечину, но сейчас она выглядит настолько разозленной, что я отступаю на шаг.
– Мне надоело твое поведение, Клара. – С этими словами она подбирает с пола бутылку из-под красного вина, с которого и началась попойка. Выпрямившись, мать смотрит мне прямо в глаза. – Я бы никогда так не поступила с Дженни. Или с твоим отцом. Так что не смей меня оскорблять подобным образом.
Хотелось бы ей верить. Да что там, я верю, но слишком пьяна, чтобы полагаться на свои суждения. Когда мать удаляется на кухню, я следую за ней.
– Тогда где ты была? – Она игнорирует вопрос, выливая остатки алкоголя в раковину. – Чем ты занималась у Джонаса… – Я щелкаю пальцами, вспоминая нужное слово. С подбором выражений у меня сейчас совсем плохо. – Дома! – Наконец соображаю я. – Зачем ты к нему ездила?
– Нужно было поговорить.
– Но вы не разговаривали. Вы занимались сексом. Я точно знаю, я теперь эксперт в этом вопросе.
Мать даже не оправдывается. Она выбрасывает опустошенные бутылки в мусорную корзину, находит нашу последнюю заначку и тоже от нее избавляется.
– Мыслишь наперед, – указываю я и начинаю аплодировать. – Отличная работа, мам.
Мать решительно шагает в гостиную, смахивает мой телефон со стола и удаляется по коридору. Я плетусь за ней, постоянно натыкаясь на стены, так что в конце концов решаю для равновесия держаться за них рукой. Подбирать слова было тяжело, но прямо двигаться – еще сложнее. Наконец я добираюсь до своей спальни. Мать собирает там мои вещи.
Мой телевизор.
Мой планшет.
Мои книги.
– Ты что, собираешься лишить меня даже чтения?
– Книги – это привилегия, которую нужно заслужить.
Боже мой, она забирает все, что дарит мне хотя бы отдаленное подобие счастья. На пороге я спотыкаюсь о любимую подушку, которую швырнула этим утром. На ней фиолетовая наволочка, расшитая черными пайетками, и мне нравится выводить на ее поверхности слова. Иногда это ругательства. Очень забавно.
– Вот, – вручаю я своей мучительнице подушку. – Она доставляет мне радость. Лучше ее тоже забрать.
Мать выхватывает ее и оглядывается в поисках того, что еще можно унести. Я чувствую себя словно в переиначенном методе уборки по Мари Кондо. Приносит ли вещь удовольствие? Долой!
– Наушники мне тоже нравятся, – хватаю я их и швыряю в коробку с остальными отнятыми предметами. – Конечно, я не могу их использовать без техники, но вдруг возникнет искушение заткнуть ими уши? Так что