Создатель эха стр. 291
нуля, просто множась. Каждый выживший генетический код – гениальнее, чем его глубочайшая мысль, и таким и останется, даже когда его мысли умрут.
Мужчина на соседнем сиденье, ерзающий с начала полета, набирается смелости и, наконец, подает голос:
– Кажется, я вас где-то видел.
Вебер вздрагивает, отвечая кривой, едва заметной усмешкой, которую он украл у одного из своих пациентов.
– Не думаю.
– Ну да. Вы – тот ученый, занимающийся мозгом.
– Нет, – говорит Вебер.
Незнакомец окидывает его подозрительным взглядом.
– Это вы. «Человек, который принял свою жизнь за…»
– Вы обознались, – настаивает Вебер. – Я занимаюсь рекламацией земель.
Стюардессы снуют туда-сюда по проходу. Девушка с соседнего ряда пихает в огромный рот кусок животного. Вебер чувствует, как тело под заляпанным пятнами костюмом рушится. Мысли скользят, как водомерки. От него ничего не осталось, кроме нового видения.
В переполненной голове всплывают образы прошедшего дня. Сидя в кресле у крыла, Вебер многократно проигрывает последнюю сцену, переосмысливает, перечитывает все заново, возвращается к началу. К Марку в палате в «Добром самаритянине». Он смотрит те же пустые передачи о войне, что и остальной невежественный мир. Смотрит неотрывно, наблюдает за войсками как можно внимательней, словно высматривает старого друга. У кровати стоит специалист по когнитивной нейробиологии, вздрагивает от звуков из настенного телевизора, забывая, зачем пришел, пока пациент не напоминает причину.
– Уезжаешь, значит? К чему такая спешка? Только ведь приехал.
Специалист истончился, как сама жизнь. Поднимает руки, чтобы извиниться. Свет беспрепятственно проходит через кожу и кости.
Марк дарит ему потрепанную книгу в мягкой обложке. «Моя Антония».
– Почитай на обратном. Я читал, пока в мини-книжном клубе состоял. Девчачья книжка так-то. Разве это ж классика, если нет погони на вертолетах? Или сцены с обнаженной аквалангисткой. Ну или чо-то вроде того. Чтобы в стиле Небраски. Но в итоге я даже втянулся.
Вебер тянется принять отверженную историю. Его хватают за руку.
– Док? У меня кое-что в голове не укладывается. Вот спас я ее. Значит я… ее хранитель. Можешь поверить? Я – и хранитель. – Слова звучат хрипло и чуждо. Проклятие ужасней, чем наложенное неправильно воспринятой запиской. – И что мне теперь с этим делать?
Вебер застывает в ярком свете и задает себе тот же самый вопрос. Барбара останется с ним, будет неизменно преследовать повсюду, куда бы он ни направился. Случайное, ставшее постоянным. Никто и ничем не может друг другу помочь, только напомнить: мы рождаемся каждую секунду.
Марк умоляет Вебера, в его глазах плескается ужас, который присущ только сознанию.
– Она нужна в заповеднике. Спроси Карин. Им нужен исследователь. Журналист. Плевать, кто она там, все равно нужна. – Тон голоса отрицает всякую личную причастность. – Не может же она просто взять и уйти. Она же не какой-то там свободный агент. Не чужачка… Она по уши увязла здесь, нравится ей это или нет. Может, мне?.. Как думаешь, что она?..
Усталое желание знать, как поступит другой, каково это – быть другим.
– Карин не станет просить. А я не осмелюсь. И что, вот так все и оставим? После всего, что я ей наговорил? Она до конца жизни меня ненавидеть будет. И больше никогда не захочет со мной разговаривать.
– А ты попробуй, – говорит Вебер. Снова притворяется, хотя не имеет на то полномочий. Или