Спин стр. 441
— Воды, — сказал я.
— Вон вода. — Кондон указал на ведра.
— Нет, не для мытья. Для питья. Я со вчерашнего дня ничего не пил.
Кондон, казалось, не сразу сообразил, о чём я. Потом кивнул и сказал, не поворачивая головы:
— Саймон, обеспечь.
Саймон кивнул — было похоже, служил им мальчиком на побегушках.
— Сейчас, Тайлер, принесу, — сказал он и направился к выходу. Сорли открыл дверь, выпустил его.
Кондон вернулся к загону. Вокруг роженицы роились мухи, с десяток их опустились на плечи Кондона. Не обращая на них внимания, он налил на ладонь минерального масла, смазал руки и присел, чтобы расширить родовой канал. На физиономии пастора Дэна читались усердие, раздражение, отвращение. Едва он прикоснулся к корове, как та напряглась, из влагалища хлынула кровавая жижа и показалась голова телёнка. Плод для такой коровы явно оказался слишком велик. Молли рассказывала о таких случаях. Лучше, конечно, чем тазовое предлежание, но всё же осложнение.
Корова к тому же еле дышала, изо рта её сочилась гнусная зеленоватая слизь. Я подумал, стоит ли обратить на это внимание Кондона, но счёл за лучшее промолчать. Божественный плод коровы, конечно, родится уже заражённым.
Но не об этом думал пастор Дэн, глава отколовшегося крыла «Иорданского табернакла», съежившегося до двух прихожан, Саймона и Сорли. Я подумал, насколько укоренилась в нём вера, чтобы поддерживать его до самого конца времён. Явно нервничая, он воскликнул:
— Красный, красный телёнок, Аарон! Смотри!
Аарон Сорли, всё ещё торчавший с ружьём возле ворот, вошёл в загон. Пригнулся. Телёнок, разумеется, красный. Весь в крови. И вялый, неподвижный.
— Дышит? — спросил Сорли.
— Задышит, — уверенно изрёк Кондон. Он явно отвлёкся от прозаического окружения, видел перед собою не умирающую корову и мертворождённый плод, а сонмы ангелов Царствия Небесного. — Цепи на бабки, быстро.
Сорли бросил на меня предостерегающий взгляд, и я понял, что лучше помалкивать. Мы принялись за работу, почти сразу по локоть измазавшись кровью. Потуги ветеринаров при вытягивании крупного телёнка отдают одновременно жестокостью и курьёзностью. На помощь физиологии приходит грубая сила двоих — по меньшей мере — здоровых мужчин, тянущих за акушерские цепи. Тянуть следует в такт с потугами роженицы, иначе плоду угрожает разрыв тканей.
Но мамаша от слабости совершенно не могла тужиться, а плод — голова его болталась, как будто подвешенная на верёвке, — казался явно мертворождённым.
Я вопросительно глянул на Сорли, тот, всё так же мрачно, на меня. Мы молчали, а Кондон приговаривал:
— Первым делом вытащим, а потом оживим, оживим…
От двери потянуло холодком. Саймон вернулся с бутылкой питьевой воды. Он остановился у двери, глазея на нас, на обессилевшую корову, на полувытащенный из неё мёртвый плод.
— Я воду принёс, — выдавил он нерешительно.
Корова окончательно выдохлась, потуги прекратились. Я отпустил цепь.
— Иди, сынок, напейся. Потом продолжим.
— Надо хоть руки вымыть.
— Ну и вымой. Только поживей.
Я сполоснул и дезинфицировал руки. Сорли исподлобья внимательно следил за мной. Он цепь не выпустил, но ружьё стояло у изгороди, стоило лишь руку протянуть.
Я подошёл вплотную к Саймону и, принимая бутылку, прошептал ему:
— Диане ничем не поможешь, пока она здесь. Надо увезти её отсюда. Понимаешь? И без твоей помощи я этого сделать не смогу. Нам нужна надёжная машина с полным баком, и
лучше