Список войны (сборник) стр. 31
вид командира, продолжал стоять в дверях клуни с вопросительно вытянутым лицом.
– Все из клуни! – очнувшись, громко прокричал Горшков. – Немедленно из клуни!
Эх, хорошо было бы, если б рядом была воронка, можно было бы скатиться в неё, распластаться на дне, но воронки не было.
– Все из клуни! – вновь, срывая себе голос, прокричал Горшков.
В воздухе, в пугающей выси, за облаками, опять раздался железный скрежет, заставил старшого лейтенанта пригнуться, он вывернул голову, глянул вопросительно на небо, но и на этот раз ничего не понял, помотал головой, словно пытался вытряхнуть из ушей какой-то мусор, с кашлем втянул в себя воздух.
Ждать пришлось недолго – всего несколько мгновений – в выси что-то лопнуло вторично, только на этот раз звук был очень громким, жёстким, железным, до крови забил уши, следом послышался вой падающего снаряда.
Значит, всё-таки тяжёлая артиллерия… И торпеды, о которых Горшков докладывал в штабе, были вовсе не торпедами, а крупнокалиберными снарядами.
Разведчики по одному вылетели из клуни, последними выскочили Мустафа и Пердунок.
– Ложись! – прокричал Горшков, придавил рукой что-то, втянул в себя воздух, выдохнул и прыгнул под изгородь, боком прижался к ней.
Воздух над головой треснул, в землю всадилось что-то тяжёлое, будто въехал дом, тело старшего лейтенанта невесомой пушинкой взлетело вверх, – падая, он перевернулся, отшиб себе живот и ноги, глаза и рот забило пылью, сделалось темно.
В плотной, почти вечерней темноте этой клуня приподнялась одним боком, будто живая, такова была сила взрывной волны, – и в воздухе начала разваливаться. Она распадалась на брёвнышки, на обрезки досок, на колы и подпорки с перекладинами, будто сшита была не гвоздями, а гнилыми нитками. С хозяйкиного дома сорвало трубу, склёпанную из оцинкованного железа, с силой швырнуло во двор клуни, смяло, словно бумажную.
За первой взрывной волной принеслась вторая, которая была хоть покороче и послабее, но всё равно была сокрушающа – сорвала с дома тётки Марфы половину крыши, та огромным, скрипучим, на ходу теряющим клочья кровли крылом взвилась вверх, затрещала громко и унеслась на зады огородов.
На Горшкова свалилось несколько деревяшек, следом – расщеплённая доска, он прикрыл голову руками, ожидая, что свалится что-нибудь увесистое, напрягся, будто перед ударом, но удара не последовало.
Запахло резко, какой-то химической кислятиной, смешанной с духом гнилого чеснока…
Было понятно – немцы вычислили, где находится штаб, и били по нему, но не попали. Странно всё-таки, почему они произвели только один выстрел, а не накрыли село целой серией? Побоялись демаскировки? Нет, тут было что-то другое.
Скорее всего, это был случайный выстрел.
Горшков вскочил на ноги. Протёр кулаками глаза. На месте клуни возвышалась куча хлама, над которой курчавился столб пыли. Во дворе, кто где лежали разведчики, присыпанные разным мусором. На Мустафе, прикрывая его голову, валялась мокрая от гнили доска.
В ушах сидел звон. Старший лейтенант потряс головой, стараясь избавиться от него – звон не проходил. Но вот сквозь этот назойливый болезненный звук прорезался чей-то крик, прорезался и тут же исчез.
– Подъём, славяне! – с трудом тряся головой, просипел Горшков. – Обстрел закончился.
Сквозь звон вновь прорезался чей-то встревоженный крик. Старший лейтенант, пошатываясь, стряхнул грязь со штанов, с гимнастёрки и выдавил телом дверцу изгороди, выбрался наружу.
Над крышами домов поднимался серый