Сразу после войны стр. 411
нужны специалисты… На «Красный Октябрь» хотите?
«Это подойдет, — подумал я. — Там, говорят, конфет сколько хочешь ешь».
Я попросил направить меня в шоколадный цех.
Кудрявцева рассмеялась:
— На выработку кондитерских изделий мы только женщин направляем, а вас можем устроить подсобником в гараж или в ОКС.
— Куда?
— В отдел капитального строительства.
Я хмыкнул, раздумывая.
— Или вот еще «Очковая оправа» есть, — сказала Кудрявцева. — Это рядом, на Донской. Заработки приличные.
«Это хорошо», — подумал я. Все-таки нравилась мне Кудрявцева, финтифлюшечка этакая. Уловила она солдатское желание. Кому охота после войны мало зарабатывать. Да и матери помочь надо, сколько же маяться ей. И удобно — почти у дома.
«Очковая
оправа» оказалась артелью и находилась в глубине двора, на первом этаже жилого дома. На фасаде дома, у подъезда, висел привинченный огромными винтами прямоугольный кусок жести, выкрашенный в белый цвет, на котором две буквы «о» в наименовании артели образовывали два кружочка с тянувшимися от них толстыми коричневыми дужками, из чего получались солидные очки, какие носят иностранцы: в обиходе я таких никогда не видел — только в кино и в Венгрии, где воевал. Я родился и вырос в этом районе, часто бывал на Донской, но раньше никогда не видел вывески с намалеванными на ней очками и теперь думал: «Наверное, эту артель, пока меня не было, придумали». Но начальник нашего цеха — розовощекий старичок с хохолком на макушке, очень похожий на редиску, с которым я поделился соображениями, возразил:
— Наша артель на этом месте спокон веку. На всю страну одна. Только мы роговые оправы работаем.
Вся артель — цехи, склад, кабинеты — размещалась в четырех комнатах, в самой маленькой из которых, перегороженной фанерными щитами, находились кабинет председателя артели и бухгалтерия. Остальные отделы — производственный и два других — располагались в коридоре, где с утра до вечера тускло горели, три электрические лампочки и где, тесно прижавшись друг к другу, стояли канцелярские столы с облупившимся лаком.
Меня «посадили на дужки», и я, привинчивая их, время от времени посматривал в окно, из которого был виден весь двор — обыкновенный московский двор, с тремя высокими, будто фабричные трубы, тополями, с полуразвалившимся домиком, прилепившимся к слепой стене соседнего пятиэтажного здания. Во дворе с утра до вечера играли ребятишки, чаще всего в «салочки-выручалочки», и сохло на веревках белье, которое безжалостно трепал осенний ветер, отчего простыни и пододеяльники надувались, как паруса. В эти минуты в моем воображении двор становился морем с плывущими по нему кораблями.
В артели изготовлялись оправы на любой вкус и цвет — от самых обыкновенных, проволочных, до массивных, с узорами.
Я выбрал самую массивную оправу с разводьями, попросил напарника вставить стекла и помчался к зеркалу.
«Ничего», — подумал я, глядя на свое отражение.
«К лицу», — подтвердил напарник.
Дома очки произвели фурор. Я почувствовал себя на седьмом небе, когда Катюша сказала:
— Знаешь, они идут тебе. Ты похож в них на…
— …на директора! — ляпнул я.
— Вот-вот, — Катюша усмехнулась.
Каждое утро ровно в восемь я надевал нарукавники, сшитые Катюшей из негодной к носке сатиновой рубахи, пододвигал к верстаку высокую табуретку с вертящимся сиденьем, вставлял в глаз лупу и…
Энтузиазм первых дней прошел. Шурупчики выскальзывали из пинцета, пальцы никак не могли приноровиться к крошечной, с палец, отвертке. Я нервничал, чертыхался и,