Сразу после войны стр. 412
стараясь наверстать упущенное, ошибался все чаще и чаще.
И вот однажды во время работы — сам не понимаю, как это получилось, — представилось мне, что я снова на фронте.
Я вспомнил канун боя — самого страшного боя в моей солдатской биографии. До этого шли дожди — холодные июньские дожди. Земля уже не могла вобрать в себя всю влагу, и вода хлюпала под ногами, когда мы топали к походной кухне. Хлюп, хлюп — туда, хлюп, хлюп — обратно. Семь дней и семь ночей дожидались мы своего часа, вслушивались в далекий гул канонады. А на восьмой — приказ. Ночью подняли нас по тревоге и повели. Куда? Про то наши командиры знали, а мы, бойцы, только догадывались, куда топаем. Солдатское дело такое: прикажут «иди» — пойдешь, прикажут «ложись» — ляжешь, прикажут «умри» — умрешь, потому что ты присягу принял.
Сперва мы лесом шли, перебираясь через поваленные деревья, потом в болоте мокли, по пояс проваливаясь в липкую топь. От бойца к бойцу шепоток полз: «Утром атака». За болотом подлесок начался: березки, осинки, молоденькие дубки. Река блеснула, вспухшая от дождей. Почти вплотную к ней кусты подступали. Рыба плескалась. Тут мы и остановились. Ротный разрешил покемарить. Покемарить — всегда пожалуйста. Покемарить для солдата — самое милое дело.
Я лег под кусточком, накрылся с головой шинелью. Около меня примостился сержант Кулябин. Чуть в стороне пустил храп Валерка Семин, прибывший две недели назад с пополнением. Возле него вытянул длинные ноги Колька Марьин, получивший утром ефрейторские нашивки. Нравились мне эти ребята, а почему нравились, объяснить не могу. Просто нравились — и все. Но если поглубже копнуть, то, пожалуй, можно объяснить, почему нравились мне эти парни. Моя довоенная жизнь походила на их жизнь, мои планы совпадали с их планами. После войны мы собирались учиться. Кулябин в сельскохозяйственный техникум метил — он в деревне вырос, Валерка о театральном училище что-то плел, а Колька, как и я, морем бредил.
Помню: меня словно в бок толкнули. Открыл
глаза: утро, туман, шинель — выжимать можно. А на небе ни облачка. «Слава богу, — подумал я, — кончились дожди». На душе весело стало.
Кулябин портянки перекручивал.
— Так надежней будет, — говорил он.
Колька погон с плеча снял, разглаживая лычку. Пилотка у него набок съехала, обнажив часть головы, на которой наш ротный парикмахер-самоучка оставил волнистые линии. В Колькиных глазах удовлетворение: он теперь не просто боец, а ефрейтор.
Валерка сухарь грыз, глазея по сторонам. Рост у него — потеха, шея — как ножка гриба. Со стороны кажется, вращается она в вороте гимнастерки, как ложка в солдатском котелке…
Память восстанавливает все-все. Вижу туман над рекой. Тонкоствольные березки сошлись на излучине, словно девки в хороводе. На осинках листва шелестела. Казалось, сплетничают осинки. Среди них дубки возвышались — сильные, гордые. Солдатское радио вовсю работало. «Деревню брать будем», — сообщало солдатское радио.
Когда туман растворился и брызнуло солнце, мы, рассыпавшись цепью, пошли на деревню, видневшуюся на пригорке. Его река огибала — не очень широкая, но и не узкая, с пузырящимися ключами, с водоворотами. По бокам реки ивняк рос и птички порхали. Немцев не видно. Но мы знали: они там, в деревне. Я слышал, как щебечут птицы. Кто-то тяжело дышал у меня за спиной. Все ближе и ближе деревня. Метров триста осталось, не больше. И