Сразу после войны стр. 75
что всего месяц назад Нинка была черней негритянки. Кожа рыжеволосых женщин, определенно, обладала каким-то чудодейственным свойством. Нинкины глаза были расширены, рот полураскрыт, нежные губы, раньше безвкусно намалеванные, теперь были просто влажными, припухшими от сна; на чистом, высоком челе то появлялась, то исчезала морщинка. На Нинку было приятно смотреть, и я, позабыв о Самарине, подумал, как думал раньше: «Война, фронт, постоянное ощущение опасности, тревога, грубость — все это ушло в прошлое, красивая женщина снова стала красивой женщиной».
— Что случилось, мальчики? — спросила Нинка. До недавних пор она чаще всего называла нас ребятишками.
Я посмотрел на Гермеса.
— Расскажи.
Он уронил на грудь голову, и
я понял — придется рассказывать самому.
Когда я кончил, Нинка поставила на стол лампу, прикрутила начавший чадить фитиль.
— Я не поверила, услышав про это.
— А от кого ты услышала?
— Владлен рассказал.
Нинка назвала Варьку по имени. Это покоробило меня. Но возмущаться я не стал — решил выразить свое недовольство позже.
— На нем лица не было, — сказала Нинка.
«Прикидывается!» — жестко подумал я и осторожно спросил: — Тебе не кажется, что он мог на лейтенанта накапать?
Нинкины глаза расширились еще больше.
— С ума сошел!
Я усмехнулся.
— Давай позовем его и спросим, — предложила Нинка.
Я снова усмехнулся.
— Неужели всерьез считаешь, что он правду скажет?
— Варька — очень плохой человек, — неожиданно пробормотал Гермес.
Нинка вздохнула.
— Непонятный — так будет вернее.
— Завистник и негодяй! — выпалил я.
Нинка помолчала.
— Фронт научил нас категоричными быть. Теперь другое время.
— Пой, ласточка, пой, — съехидничал я. — Лично меня фронт научил разбираться в людях. Хороший человек — это хороший, а дрянь — это дрянь.
— Я тоже так думаю, — сказал Гермес.
— Не обезьянничай! — прикрикнула на него Нинка и, обратившись ко мне, с укором добавила: — Даже Гермеса бескомпромиссным сделали.
Я в упор посмотрел на нее.
— Разве это плохо?
Нинка убрала с щеки рыжую прядь, провела пальцем по крышке стола.
— Жизнь не так проста, как это кажется.
Я помотал головой.
— Не понимаю!
— А тут и понимать нечего.
Нет, я не мог согласиться с Нинкой. Хотелось простоты, ясности. Я готов был выслушать самую горькую правду, перенести любые лишения и страдания, но мне должны были честно и откровенно сказать, для чего и во имя чего это нужно. На фронте все было ясно, все просто. Вон там, в смутно видневшейся на косогоре деревеньке, опутанной колючей проволокой, был враг. Перед моими глазами постоянно возникали сожженные села с черными, похожими на могильные памятники печами, старухи в ватниках и платках, крестившие нас торопливым движением руки, рыдавшие женщины, чей истинный возраст можно было установить лишь по паспорту — так состарила их война. Земля, по которой ходили мои прадеды и деды, взывала к отмщению, и я, каждый раз преодолевая страх, поднимался по сигналу в атаку, бежал, выбиваясь из сил, к проходам в колючей проволоке, спрыгивал в траншеи, стрелял, колол штыком. В любой час и день я мог погибнуть, как гибли на моих глазах однополчане. Но выбора не было — или он нас, или мы его. Внутренне отвергая даже мысль о смерти, я осознавал, для чего и во имя чего погибну, если мне не суждено будет остаться в живых. Боже мой, даже страшно вспомнить, сколько раз я мысленно умирал и снова возвращался