Сразу после войны стр. 76
к жизни, которую еще не узнал, которая, когда началась война, только раскрывала мне свои тайны. В прокуренных блиндажах, в сырых окопах эта жизнь представлялась прекрасной, похожей на сказки, которые в детстве читала мне перед сном моя добрая, теперь уже старенькая мать. Я выжил! Послевоенная жизнь оказалась совсем не такой, о какой я мечтал. Но мне по-прежнему хотелось, чтобы она была прекрасной.
Я не стал спорить с Нинкой, примирительно сказал:
— Сейчас важно одно — Самарин.
Нинка кивнула и сразу начала размышлять вслух, что можно предпринять. Мне посоветовала поговорить с Курбановым, сама же решила сходить к директору института.
— А я к Волкову сбегаю, — вызвался Гермес.
— Правильно! — одобрил я, хотя не понимал, как и чем сможет помочь Самарину наш бывший однокурсник.
Когда все было обговорено, я спросил:
— На боковую?
Нинка вяло махнула рукой.
— Разве теперь уснешь?
«Точно», — подумал я и вдруг увидел, что разгуливаю в кальсонах, да и Гермес не одет. Сдернул с кровати одеяло, обернул его вокруг талии, конфузливо кашлянул.
Нинка усмехнулась.
— Кавардак в голове, — признался я.
— Чего уж там!
Гермес натянул брюки, потрогал чайник.
— Еще не остыл.
— Заварка крепкая? — спросила Нинка.
— Крепче быть не может.
Нинка попросила налить стаканчик, и мы, усевшись вокруг стола, стали ждать рассвета.
20Курбанова я увидел в тот момент, когда, отчаявшись перехватить его на тропинке, по которой он обычно ходил на работу, собирался рвануть в главный корпус, где была кафедра педагогики. Слепой преподаватель шел с Игрицким, и я чертыхнулся — хотелось поговорить без свидетелей.
Тропинка была узкой. Валентин Аполлонович все время забегал вперед, поворачивал к Курбанову бледное лицо и что-то говорил, говорил, приглаживая рукой непокорные вихры. Темные очки на обезображенном лице преподавателя педагогики издали напоминали черные пятна, искусственная рука в кожаной перчатке прижимала к телу портфель — новый и, видимо, очень дорогой; сучковатая палка с набалдашником виляла, шевеля опавшие листья.
Вначале я хотел поздороваться и пройти мимо, потом решил:
«Шила в мешке не утаишь». Когда Курбанов и Игрицкий приблизились, сказал, что мне надо поговорить с ними. Валентин Аполлонович кинул на меня недовольный взгляд. Торопливо извинившись, я рассказал о том, что случилось ночью.
Игрицкий сдернул плохенькие очки, стал лихорадочно протирать стекла измятым носовым платком. Курбанов поставил перед ногами портфель, твердо сказал:
— Недоразумение!
Игрицкий хмыкнул.
— Недоразумение! — повторил Курбанов и сразу пообещал вмешаться в это дело.
— Не поможет, — пробормотал Валентин Аполлонович, испуганно озираясь и поеживаясь.
Курбанов нагнулся, поднял портфель, приладил его под искусственной рукой.
— Самарин — честный и смелый человек.
— Смелых сейчас нет, — возразил Игрицкий. — Смелость только на фронте проявлялась.
— Неправда! Смелый человек всегда останется смелым. При любых обстоятельствах!
Я поддакнул и тотчас стал соображать — смелый я или нет. В душе я считал себя смелым, хотя на фронте часто испытывал страх. В госпитале, где я лежал после контузии, один человек сказал мне, что боязнь смерти — естественное состояние, и это успокоило меня. А теперь снова пришлось думать о том, что, казалось, было решено раз и навсегда.
Мы проводили Курбанова до главного корпуса и повернули назад: у Валентина Аполлоновича было «окно», а я не собирался идти на лекции.
— Хотите совет? — спросил Игрицкий, когда мы остановились около его дома.
— Слушаю.
— Плюньте на это. Как говорится, плетью