Библиотека

Сразу после войны стр. 76

Размер шрифта
-
+
Тема

к жизни, которую еще не узнал, которая, когда началась война, только раскрывала мне свои тайны. В прокуренных блиндажах, в сырых окопах эта жизнь представлялась прекрасной, похожей на сказки, которые в детстве читала мне перед сном моя добрая, теперь уже старенькая мать. Я выжил! Послевоенная жизнь оказалась совсем не такой, о какой я мечтал. Но мне по-прежнему хотелось, чтобы она была прекрасной.

Я не стал спорить с Нинкой, примирительно сказал:

— Сейчас важно одно — Самарин.

Нинка кивнула и сразу начала размышлять вслух, что можно предпринять. Мне посоветовала поговорить с Курбановым, сама же решила сходить к директору института.

— А я к Волкову сбегаю, — вызвался Гермес.

— Правильно! — одобрил я, хотя не понимал, как и чем сможет помочь Самарину наш бывший однокурсник.

Когда все было обговорено, я спросил:

— На боковую?

Нинка вяло махнула рукой.

— Разве теперь уснешь?

«Точно», — подумал я и вдруг увидел, что разгуливаю в кальсонах, да и Гермес не одет. Сдернул с кровати одеяло, обернул его вокруг талии, конфузливо кашлянул.

Нинка усмехнулась.

— Кавардак в голове, — признался я.

— Чего уж там!

Гермес натянул брюки, потрогал чайник.

— Еще не остыл.

— Заварка крепкая? — спросила Нинка.

— Крепче быть не может.

Нинка попросила налить стаканчик, и мы, усевшись вокруг стола, стали ждать рассвета.

20

Курбанова я увидел в тот момент, когда, отчаявшись перехватить его на тропинке, по которой он обычно ходил на работу, собирался рвануть в главный корпус, где была кафедра педагогики. Слепой преподаватель шел с Игрицким, и я чертыхнулся — хотелось поговорить без свидетелей.

Тропинка была узкой. Валентин Аполлонович все время забегал вперед, поворачивал к Курбанову бледное лицо и что-то говорил, говорил, приглаживая рукой непокорные вихры. Темные очки на обезображенном лице преподавателя педагогики издали напоминали черные пятна, искусственная рука в кожаной перчатке прижимала к телу портфель — новый и, видимо, очень дорогой; сучковатая палка с набалдашником виляла, шевеля опавшие листья.

Вначале я хотел поздороваться и пройти мимо, потом решил:

«Шила в мешке не утаишь». Когда Курбанов и Игрицкий приблизились, сказал, что мне надо поговорить с ними. Валентин Аполлонович кинул на меня недовольный взгляд. Торопливо извинившись, я рассказал о том, что случилось ночью.

Игрицкий сдернул плохенькие очки, стал лихорадочно протирать стекла измятым носовым платком. Курбанов поставил перед ногами портфель, твердо сказал:

— Недоразумение!

Игрицкий хмыкнул.

— Недоразумение! — повторил Курбанов и сразу пообещал вмешаться в это дело.

— Не поможет, — пробормотал Валентин Аполлонович, испуганно озираясь и поеживаясь.

Курбанов нагнулся, поднял портфель, приладил его под искусственной рукой.

— Самарин — честный и смелый человек.

— Смелых сейчас нет, — возразил Игрицкий. — Смелость только на фронте проявлялась.

— Неправда! Смелый человек всегда останется смелым. При любых обстоятельствах!

Я поддакнул и тотчас стал соображать — смелый я или нет. В душе я считал себя смелым, хотя на фронте часто испытывал страх. В госпитале, где я лежал после контузии, один человек сказал мне, что боязнь смерти — естественное состояние, и это успокоило меня. А теперь снова пришлось думать о том, что, казалось, было решено раз и навсегда.

Мы проводили Курбанова до главного корпуса и повернули назад: у Валентина Аполлоновича было «окно», а я не собирался идти на лекции.

— Хотите совет? — спросил Игрицкий, когда мы остановились около его дома.

— Слушаю.

— Плюньте на это. Как говорится, плетью

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.