Сразу после войны стр. 95
спросил я.
Он вяло улыбнулся.
— Сердце щемит.
— Поменьше думай о разной ерунде.
— Не получается.
Впереди у меня была целая ночь и я воскликнул:
— Все наладится, лейтенант! Вот увидишь, наладится.
Как только я сказал это, послышался гул, пол качнулся, как палуба корабля, с потолка посыпалась штукатурка, на стенах появились, увеличиваясь с каждым мгновением, трещины. Я увидел расширенные от ужаса глаза Алии, Таську, обхватившую руками живот, перекошенный рот Гермеса, готовность действовать на лице Самарина, внезапно протрезвевшего Волкова, услышал истошный визг девиц, ощутил страшную боль и потерял сознание…
Я очнулся и долго не мог понять, что случилось и где я. Почудилось — мертв, но боль в плече вернула меня в действительность. Было темно и тихо, так тихо, что я услышал собственное дыхание — прерывистое, с присвистом. Возникло лицо Алии, Таська, Самарин, Гермес, Волков. «Атомную бомбу сбросили», — решил я и подумал: снова придется надеть шинель, стынуть в окопе, подниматься в атаку. Я не хотел ни убивать, ни быть убитым, не сомневался — так скажут все, кто был на передовой, помянул бранным словом тех, кого в газетах называли поджигателями войны. Хотел встать, но стукнулся обо что-то твердое. Над головой угрожающе треснула доска, посыпались, колотя тело, какие-то обломки, потек песок.
Я не имел ни малейшего представления, сколько времени пролежал без сознания, но казалось, что прошла целая вечность. Ничего не было видно, я не мог определить — можно ли выбраться отсюда и, если можно, то как. По-прежнему ныло плечо. К этой боли прибавилась другая — от ушиба. Осторожно ощупал голову — на макушке была шишка.
Надо было что-то предпринимать. Я протянул левую руку и сразу наткнулся на шершавую поверхность скособоченной стены. Передвинул руку вверх-вниз, потом влево-вправо — даже щели не было. То же самое я проделал правой рукой, невзначай прикоснулся к чему-то мягкому и очень знакомому. В первое мгновение я не понял, что это такое, потом в моем сознании словно молния сверкнула. Торопливо сдвинул руку и помертвел, ощутив под ладонью лицо Алии. Тело покрылось холодной испариной, я даже дышать перестал. Каждой линией руки, каждой порой кожи чувствовал — это она, и только она. Сколько раз я сжимал ладонями эти нежные щеки, сколько раз целовал эти трепетные губы, прекрасный, а теперь холодный, как мрамор, лоб!
— Алия? — тихо позвал я, надеясь на чудо.
Моя рука продолжала лежать на ее лице, а в мозг все глубже и глубже проникала боль. Возникла мысль: лицо холодное, а волосы те же, что и раньше, будто живые. Эта мысль была навязчивой, я никак не хотел поверить, что она, Алия, уже никогда не улыбнется мне, никогда не произнесет, чуть картавя, слова, от которых или встрепенется сердце, или охватит грусть.
До сих пор я не думал — удастся ли мне выбраться, по-прежнему был уверен — сбросили атомную бомбу. Теперь же издал вопль отчаяния и ужаса. От воздушной волны снова пришел в движение песок, над головой что-то качнулось, на лицо просыпалась труха. Это испугало меня еще больше, и я начал кричать.
Шелестел песок, сыпалась труха, что-то потрескивало и двигалось, а я продолжал кричать, я, наверное, в эти минуты был невменяем. Потом сообразил — уже не кричу, а сиплю. Смолк и тотчас услышал какой-то стук, будто где-то долбили ломом.