Сталинградские были стр. 12
неба. То тут, то там гудели самолеты, пересекая линию фронта. Их нащупывали белые лучи прожекторов и брали в перекрестье. По лучам, как по ровной беговой дорожке, устремлялись сотни трассирующих пуль, образуя бесконечную пунктирную линию. Самолеты открывали ответную стрельбу и, спикировав, проваливались в темень.
Тревожная ночь тянулась долго. Не дождавшись рассвета, Акиньшин приподнялся на локте и посмотрел на распластавшихся рядом товарищей. Сильные, мужественные, они жадно наслаждались минутами отдыха, по-детски блаженно раскинув руки и приоткрыв обветренные рты. Их не разбудить сейчас ни грохотом пушек, ни гулом самолетов, но, стоит выкрикнуть лишь одно слово — «в ружье», моментально все вскочат и займут свои
боевые места.
Акиньшин улыбнулся им, потом тихонько поднялся и вышел из блиндажа.
Как всегда, перед утром город немного затих. Только кое-где, как с испугу, рассыпались короткими нервными очередями пулеметы, противно взвизгивали мины и щелкали одиночные винтовочные выстрелы. За ночь воздух посвежел и вдыхался легче, однако отовсюду несло тяжелым запахом угля, гари, горелого железа. Над заводами стояли черные, с багровыми разводами тучи дыма и копоти. А за Волгой небо было чистое, ясное, как нежно-голубой атлас. Поперек реки плыли запоздавшие лодки, груженные боеприпасами. Гребцы налегали на весла, спеша пристать к берегу до восхода солнца.
«А как темнота скрадывает ширину реки!» — подумал Акиньшин, прикидывая на глаз расстояние от одного берега до другого.
Но вот из-за тонкого, словно кисейного, облачка пробились вверх лучи солнца. Они подрумянили небосвод, покрыли позолотой каемку облачка и побежали на запад, вытянув через всю Волгу светлую дорожку.
Быть бы счастливому, радостному дню, но с восходом солнца на небе появился двухфюзеляжный немецкий самолет-разведчик «фокке-вульф», бросивший на землю огромную черную тень. Не обращая внимания на зенитки, он пролетел над городом, над позицией, которую занимал расчет Акиньшина, над Полотняным поселком и скрылся за горизонтом.
— Своих пошел вызывать, — сказал заряжающий Килимов, умываясь после сна и поглядывая на небо, покрытое белыми облачками от взрывов зенитных снарядов.
— Точно, — подтвердил боец Осадчий. — Через десять минут бомбежка начнется или артобстрел. А то и танки попрут.
Через небольшой промежуток времени и в самом деле послышался далекий гул.
— Моторы, — определил Осадчий.
— Танковые, — добавил Акиньшин. — Самые настоящие…
Он замер, пристально всматриваясь в даль и прислушиваясь, как с приближением гул постепенно превращался в грохот, перемежавшийся лязгом гусениц. Замер и боевой расчет. Только Ромашев озабоченно оправлял бруствер артиллерийского дворика, словно от этого бруствера, и только от него, будет зависеть исход предстоящего боя.
Но вот на шоссе показалась длинная вереница приземистых машин с белыми крестами.
— Один, два, три… пять… десять… тринадцать… — считал старший сержант Акиньшин, глядя на приближавшуюся бронированную колонну.
Из блиндажа его окликнул связист:
— Товарищ старший сержант, к телефону!
Акиньшин сбежал вниз и взял трубку:
— Я у телефона… Да-да… Докладываю: подходят немецкие танки. Пока насчитал двадцать два… Есть, подпустить ближе…
Разговор у орудия сразу прекратился. Все настороженно прислушивались, ловя каждое слово командира.
— Да-да, мы свое слово помним. Стоять будем насмерть… Благодарю.
Положив трубку, Акиньшин вышел и посмотрел на товарищей, которые уже стояли на своих местах в ожидании приказаний.
— Ну, друзья, сейчас будем встречать непрошеных гостей, — сказал он, стараясь скрыть волнение. — Немцы пойдут на все, чтобы сбить нас и прорваться в город. Не