Старость — это надолго стр. 62
на сумасшествие.
— Когда человек в ярости, он не помнит себя. Это и вправду напоминает подлинное сумасшествие. Практически любой может погрузиться в такое состояние, даже мы с вами.
— В этом и ужас. В сущности, что мы знаем о себе, если в любой момент можем вот так потерять рассудок? Волей-неволей начинаешь сомневаться в божественной природе человеческой души.
«Еще одного духовного кризиса не хватало, — подумал доктор. — В случае брата Модеста дело пахнет запоем. Нет, лучше пресечь это на корню».
— Знаете, позапрошлой осенью я был в Сорбонне, беседовал там с одним видным богословом… Зашла речь о таких приступах ярости. Так вот, мой собеседник уверенно высказался в пользу физической сущности этого явления. Гнев испытывает только тело, дух же остается непоколебим. Как правило, натворивший бед в гневе человек приходит в подлинный ужас, когда осознает содеянное. Он испытывает самое искреннее раскаяние. Это ли не подтверждение божественной сущности души?
Брат Модест внимательно выслушал Андре. Сомнение еще какое-то время омрачало его лицо, но в конце концов толстяк улыбнулся.
— Кто я такой, чтобы спорить с лучшими умами Сорбонны. Спасибо, доктор. Искренне благодарю за то, что сняли этот камень с моего сердца.
Андре еще немного поболтал с братом Модестом, а потом, отказавшись от предложения выпить, отправился к себе. Лу уже закончил с посудой, которую мыл по просьбе повара, и покинул кухню вместе с хозяином. В келье послушников было прохладно: давно успело стемнеть, и горный воздух проник в комнату через открытые ставни.
Доктор и слуга улеглись на своих кроватях, прикрывшись плащами и надеясь, что скоро согреются. Сон не шел к Андре. Он окликнул Лу:
— Не спите?
— Какое тут, — отозвался слуга. — В этой стуже разве глаза сомкнешь? Лучше бы на кухне остались, винца бы выпили.
— Нам нужно сохранить свежую голову на утро, а вечерние посиделки такому не способствуют… Советую запомнить это на всю жизнь, — добавил доктор, подумав.
— Чего? Что пить много
вредно? Это все знают.
— Все знают, да не все помнят. Вот взять хотя бы нашего друга брата Модеста. Прекрасный и умный человек, а однако ж зеленый змий его крепко опутал.
— Я раньше думал, все монахи такие. А тут иначе: пьет только самый добрый.
— Люди везде разные… и одинаковые, — пробормотал в задумчивости доктор.
— Это точно. Мне вот этот молчун старого хозяина напоминает все время.
— Угрюмым выражением лица разве что, — улыбнулся Андре.
— А пес его знает. Сам не пойму. Как взглянет — мороз по коже. И не у одного меня, другие вон тоже при нем робеют.
— Аскетизм среди монахов не слишком популярен в наше время, а кастилец наверняка напоминает остальным об их греховности, — Андре внутренне поежился, вспомнив презрительный взгляд монаха и руку, сжимающую нож. — Меня нисколько не удивляет, что они избегают его общества.
— Странно, что повар с ним чуть не дружит.
— А это как раз в его характере: он видит силу духа брата Рикардо и искренне ею восхищается. Думаю, тот отвечает ему признательностью, не больше. Кастилец замкнут на себе и мало что замечает вокруг.
— Ну, на складе-то он все что надо заметил — аж побелел весь.
— Правда? Я не обратил внимания.
— Было-было! — Лу повернулся на другой бок и подышал в кулак, согревая нос. —