Стеклянные тайны Симки Зуйка стр. 137
размытых зеленых полос, в которые превращались пролетающие мимо вагона леса…
Отрывочно запоминались городки и деревни. Красные трамваи на привокзальной площади Свердловска (Симка видел трамваи впервые). Гудящий мост над Волгой, белый Казанский кремль. Черные былинные церкви Мурома на фоне заката… Потом казалось порой, что все это было очень долго, а порой – будто промелькнуло за два часа.
Симка проводил время у открытого окна в коридоре. Высовывал голову (хотя проводница сказала, что ее запросто может оторвать близким столбом или деревом). Пахнувший лесом и смолой разогретых шпал ветер ставил торчком его волосы. Симка подставлял ветру ладонь – ребром, как самолетное крыло. Если ладонь чуть повернуть вниз, поток воздуха старается пригнуть ее к земле; если вверх – она стремится взлететь. Видимо, это и называется «подъемная сила».
Ладонь покалывали невидимые в воздухе встречные пылинки и кусочки угля. Одна влетела в глаз и сидела там с полчаса, но и это не испортило Симкиного настроения. Он торчал в коридоре час за часом, стоя на приступке под окном, навалившись животом на поручень, а грудью – на раму опущенного стекла. Переступал от волнения и о стенку протирал на коленях вельвет коричневых поношенных штанов с манжетами на икрах…
А когда ноги уставали, Симка забирался на верхнюю полку в купе и опять высовывал голову из окна. Они с Норой Аркадьевной договорились, что с утра до вечера верхняя полка будет в Симкином распоряжении. «А уж ночевать, голубчик, изволь на нижней. А то я не сомкну глаз, буду ждать, когда ты загремишь с высоты…»
Купе было четырехместным. Соседи оказались вполне подходящие, не мешали Симке наслаждаться дорогой. Один был сухонький седой пенсионер, бывший кассир. Он рассказал Норе Аркадьевне, что едет в Подмосковье навестить дочь и внуков, а потом спал или читал растрепанный томик «Тихого Дона». Другой сосед – толстый, всегда полупьяный дядька – проводил время в соседнем купе, где ехали его друзья, и на свое место приходил только ночевать.
На полке было еще лучше, чем в коридоре. Особенно Симке нравилось, когда поезд мчался по высоким насыпям, а внизу проплывали верхушки еловых и березовых лесов. Легко можно было представить, что ты на самолете… И вся земля кружилась, бежала, уплывала назад. И только желтовато-белые груды облаков казались неподвижными. Они были похожи на покинувшие океанскую поверхность и повисшие в небе острова…
Солнце долго не заходило за леса, и ночь никак не наступала. Сонливая усталость наваливалась раньше сумерек. А в первую ночь дороги навалилась еще и печаль. О доме. Днем-то все было замечательно, а тут, когда Симка перебрался на нижнюю полку и натянул на себя простыню, вдруг сразу сделалось горько-горько. Так, что не надо бы и никакой Москвы, никакого Ленинграда, а лучше оказаться бы дома на привычной кровати, в своей комнате, и слышать, как за стенкой мама убаюкивает Андрюшку.
Нора Аркадьевна села на краешек полки. Тронула Симкино плечо. Кассир-пенсионер похрапывал, полупьяного дядьки еще не было. Нора Аркадьевна вполголоса сказала:
– Я знаю, что тебе сейчас грустно. Так обязательно бывает, когда мальчик первый раз уезжает из дома. Ты… если хочешь, можешь даже всплакнуть в подушку. Но не сильно. Потому что большой причины для слез нет. Обещаю тебе, что поездка будет