Стеклянные тайны Симки Зуйка стр. 155
площадей и улиц делался еще более широким, но в то же время удивительно добрым и уютным. Казалось, что можно прилечь на любом гранитном уступе, на любой скамейке, и тебя мягко возьмет в ладони ласковая дремота, в которой будет множество пушистых сказок.
Мир белой ночи обещал чудеса.
Правда, никаких волшебных событий не случалось, но уже сама прогулка по преобразившемуся городу казалась волшебством.
Шлем Исаакия (где таинственный маятник Фуко) начинал мягко сиять изнутри смесью серебряного и золотистого света. В небе не было ни единой звезды, не было и облаков. Лишь изредка над Исаакием появлялись чуть заметные волокна, похожие на полоски бледного, светло-зеленого тумана.
Иногда можно было заметить робкую половинчатую луну. Она проступала в небе очень боязливо. Словно нерешительный художник стал намечать ее слабыми желтоватыми мазками, но тут же отказался от своей задачи. Луна смотрела виновато, будто хотела сказать: «Я понимаю, что не нужна здесь, но как быть, если меня заставили появиться астрономические законы?»
Бывало, что луна пыталась спрятаться в такелажной паутине парусников. Тогда парусники казались таинственными, словно только что пришли из призрачных стран.
На парусниках, на сейнерах и на проходящих посреди Невы катерах мерцали редкие ненужные огоньки.
И сам воздух мерцал…
Позже Симка прочитал у одного замечательного писателя, что в воздухе северных белых ночей порой появляется слюдяной блеск. И обрадовался верности таких слов. Потому что тем ленинградским летом, еще не зная этой книжки, он сам сделал такое открытие. Казалось, что в воздухе рассыпаны мириады микроскопических слюдяных чешуек, которые отражают бледное сияние ночи.
…За год до этого Симка разобрал сломанный электрический утюг. Его выбросила в мусорную кучу жена дяди Миши (который, «лентяй окаянный, не может починить эту рухлядь, только и знает сидеть с журналами да коту брюхо чесать»). Симка утюг подобрал и развинтил, чтобы понять, как он устроен внутри.
Самым интересным оказались пластины слюды (называются «изоляция»). Они были вырезаны по форме утюга. Гибкие, с перламутровым блеском, с розоватой и голубоватой прозрачностью. Симка смотрел сквозь них на солнце, оно превращалось в небывалую звезду с тысячей радужных лучей. Почти сразу Симка сделал открытие: слюда расслаивается на тонкие листики, затем еще, еще. Бесконечно. Самые тончайшие невесомые пластинки были совершенно прозрачны и шевелились от слабого дыхания, даже от взгляда. И ломались от любого касания. Превращались во взлетающие чешуйки.
Симка растер в ладонях несколько слюдяных пластинок и дунул на невесомую грудку искрящейся пыли. И воздух перед Симкой замерцал, будто в самом воздухе этом рождался тонкий солнечный свет.
Симка растер новую порцию слюды и дунул снова. И снова, снова… Солнечное мерцание повисло над пыльным двором, над Симкой, и он, Симка, был творцом этого чуда. Симка радостно вздохнул и вытер о коленки слюдяную пыль, прилипшую к вспотевшим ладоням. И после оказалось, что коленки его тоже мерцают слюдяным блеском, словно два шарика из серовато-коричневого гранита (ведь в граните немало вкраплений слюды). Симка с тайной гордостью поглядывал на этот блеск целую неделю – пока очередной раз не побывал с дядей Мишей в городской бане…
В воздухе белой ночи тоже было слюдяное мерцание, только более мягкое, чем при солнце. Более таинственное и «нездешнее». Возможно, так поблескивает воздух в стране за волшебной дверью.
Это