Стеклянные тайны Симки Зуйка стр. 284
ясли за Андрюшкой и возиться с ним дома. Андрюшка после больницы был сперва покладистым, а когда пошел в ясли, стал вредничать. Дома порой закатывал капризы из-за пустяков. Тогда Симка говорил маминым голосом: «Что, переходный возраст начинается? Не рано ли, сокровище мое?» Андрюшка испуганно умолкал…
В общем, жизнь есть жизнь. Но даже и в трудные дни удавалось выкроить время, сбежаться, вновь затеять что-нибудь интересное. И тогда получался настоящий счастливый коммунизм – нынешний, а не будущий.
И почти ежедневно, чаще всего утром, Мик показывал новый сказочный рисунок. И когда он успевал рисовать!
Наконец рисунков набралось три десятка, и… наступил август.
Август, как известно, время ожидания школы. По правде говоря, не очень радостного ожидания. Все время считаешь: «Вот осталось три с половиной недели… Вот три… Уже всего две с половиной…» Потом утешаешь себя: «Ведь еще целых две недели …»
Мама купила новую школьную форму: длинные серые брюки и пиджак. В общем-то ничего форма, ладная такая, не то что прежняя, мешковатая, с гимнастеркой. Но пока на нее даже глядеть не хотелось. Хотелось прежнего лета. А оно уже не было прежним. Набегали иногда пасмурные деньки, а при солнце появлялись облака с серыми плоскими «животами» – предвестники зябкой поры. Никаких намеков на белые ночи не было теперь и в помине, ночью небо делалось темно-синим и звездным.
Когда Симка отпрашивался к Мику ночевать, они лежали на дворе, навалив на себя по два одеяла и еще какие-нибудь старые пальто (без этого было уже холодно) и разглядывали созвездия. И спорили, где какое. Или выбирали для своих планет звезды – чтобы сделать их солнцами.
А однажды Станислав Львович раздобыл где-то и подарил мальчишкам половинку полевого бинокля. Теперь можно было сколько хочешь разглядывать разбухшую желтую Луну. Правда, этот монокуляр не приближал Луну так сильно, как телескоп, зато она виднелась без всякой размытости, дрожания и бликов. Прямо как на той фотографии, что была у Мика в журнале.
Иногда из мезонина спускался Станислав Львович и тоже смотрел на «этого спутника влюбленных и лунатиков».
– Да, скоро, братцы, по нему уже будут топать люди… Только станет ли от этого человечество умнее?
Симка и Мик были уверены, что станет. Дед не спорил. Переводил разговор на что-нибудь другое. Например, на рисунки Мика.
– Жаль, что их никому не покажешь. По-моему, знающие люди сказали бы, что у тебя талант…
Показать рисунки удалось, но гораздо позднее, через тридцать лет. На персональной выставке театрального художника Дмитрия Семенова. Там был специальный раздел – «Из детских лет». Газета «Культура» писала, что «еще в школьную пору Дмитрий Анатольевич проявлял незаурядные дарования и демонстрировал…» ну и так далее. Жаль, что Станислав Львович уже не узнал о такой оценке юных талантов внука.
Больше всех Станиславу Львовичу нравился рисунок, где черный Мик на фоне разноцветного облачного заката сидит на корточках, держит в ладонях пичугу и пытается согреть ее дыханием.
– Картинки твои, любезнейший внук, для меня просто лекарство, – говорил дед, перебирая листы. – Видишь, я и дышать легче стал.
– Вот и дыши, – ворчливо ответствовал Мик. – И не вздумай опять запасаться папиросами. И ничем другим…
– Строг ты у меня, дитя мое…
Мик придумал новую игру. Он заявил, что на Красной