Стеклянный дом, или Ключи от смерти стр. 133
последних первую скрипку играют мужья. А поскольку Верку я заведомо откинул как слишком слабую для физического исполнения убийств и слишком бедную для их заказа, к тому же лишенную соответствующих связей, остаются двое: Забусов и Эльпин.
Пирумов слушал меня, откинувшись в кресле, полуприкрыв глаза, которые, казалось, затянуло пленкой, от чего его сходство с большой доброй дворнягой стало еще больше. Только коротенький нос с торчащими ноздрями нервно подрагивал, выдавая внимание к моему рассказу.
— Забусов и Эльпин... — протянул он, когда я закончил. Пленка в глазах растаяла, как будто не было ее: взгляд сделался острым, профессионально-оценивающим. — Верочку я, конечно, помню с детства, прелестная была девчушка, но как юрист-практик... Мне не очень по душе, когда выводы делаются вот так категорично, на основании личных субъективных оценок. «Бедная», «слабая физически»... Помнится, в шестьдесят четвертом я защищал одного инвалида первой группы... — Он сам себя прервал, слабо махнув в воздухе рукой: — Хотя, впрочем, скорее всего, вы правы. И что же требуется от меня?
Я тяжко вздохнул.
— Мне и самому трудно в этом разобраться, но попробую. Блумов в разговоре со мной явно намекал, что убийцей может быть банкир Забусов. Но покушение заказал почему-то на Эльпина. В свою очередь, Забусов катил бочку на шоумена. Однако в результате сегодня утром убили Блумова. Похоже, все они очень много хитрят и врут, а мне надо попытаться выяснить, какие у них отношения на самом деле. Так что вопросы такие. Кто из них кого ненавидит по-настоящему? И кто действительно способен, по-вашему, на убийство?
— Все, — веско ответил Пирумов.
— Что «все»? — слегка оторопел я.
— Все они друг друга ненавидят. И все способны на что угодно.
Адвокат теперь глядел на меня ироническим, едва ли не веселым взглядом, и мне показалось, что он надо мной просто насмехается. Вероятно, это отразилось на моем лице, потому что Пирумов тут же добавил, уже серьезно:
— Я не шучу.
— Тогда объясните подробнее, — потребовал я.
Теперь уже ему пришла пора тяжко вздыхать. Помолчав, словно собираясь с мыслями, он стал объяснять.
Это была запутанная, наверченная, перекрученная, вся в грязи и вековой пыли, как закатившийся много лет назад под шкаф клубок ниток, история. Оказывается, после многосемейного Саввы осталась купленная еще в тридцатых годах дача на Николиной горе по Рублево-Успенскому шоссе с довольно большим, в гектар, участком. Сперва наследники по простоте тогдашних отношений к собственности жили на ней все вместе летними месяцами, не особо вдаваясь в юридические тонкости. Дача считалась по привычке «родительской», а значит, общей. В процессе, как водится, выявились среди них большие любители садово-огородного времяпрепровождения и меньшие. А позже, когда все Саввичи, за исключением Глеба, ушли в мир иной, это даже как-то закрепилось на бумаге. Женька, например, с Котиком, Верка и сам старый антиквар легко отказались от своих прав на клочки, как многим тогда казалось, бессмысленной земли. И участок фактически достался на правах общей собственности трем семьям: Блумовым, Эльпиным и Забусовым.
Однако и здесь конфликтов до поры не возникало. Старую довоенную развалюху снесли, построили три добротных дома, где кому больше приглянулось. И все бы ничего, да настали иные времена. Поползла цена на землю, а в подобном престижном месте не просто поползла — взмыла ввысь, чуть ли