Столичный доктор. 1-8 стр. 5
его семейством разверзлась финансовая пропасть». В студенте, что составлял листовку, пропал большой литератор. Я вопросительно посмотрел на Кузьму:
— Что за семейство? — ткнул пальцем в строки в конце воззвания.
— Это, стало быть, нынче только я, — хмыкнул лысый, потом погрустнел. — Студентики-то про вашу размолвку с Ольгой не знают.
— Размолвка?
Кузьма покряхтел, подергал себя за бакенбарды:
— Это я про разрыв вашей, стало быть, помолвки.
— Вот язык твой поганый! — В комнату внезапно вошла Марья Как-ее-там.
Женщина набросилась на Кузьму и начала его чихвостить в хвост и гриву за то, что лысый смеет портить мое настроение, изводить меня плохими воспоминаниями. Из этой ставшей взаимной ругани я уяснил для себя еще несколько моментов. Боевая дама — домовладелица, у которой Баталов снимает три комнаты вот уже пять лет. Кузьма — мой слуга, которого я привез с собой из имения уже десять годков тому назад. Некая Ольга недостойна моего мизинца, и гореть ей в аду. Раз есть имение, значит, я дворянин?
Внезапно всю эту ругань прервал громкий перезвон церковных колоколов, который больше напоминал набат. Кузьма и Марья резко замолчали, испуганно переглянулись. Потом слуга размашисто перекрестился.
— Стало быть, преставился царь-то наш, иначе звонить бы по всей Москве не стали.
Мой взгляд зацепил утреннюю газету. И передовицу о печальном состоянии здоровья Александра III.
* * *Домохозяйка со слугой мигом испарились — побежали на улицу узнавать новости, а я, с трудом освоившись с поручнями колес, подъехал к окну. Дождь уже закончился, даже выглянуло из-за туч солнышко, но ненадолго, почти сразу умотало обратно. Ненавижу такую погоду, ни рыба ни мясо…
Находился я на третьем этаже каменного дома, внизу кипела городская жизнь: ехали по мостовой пролетки, шли пешеходы. Все сплошь в старомодной одежде — сюртуках, шинелях, крестьяне носили что-то вроде армяков. Ни одного москвича без головного убора! Женщины — в шляпках, многие еще и в вуалетках. На мужчинах — кепки, котелки… Кино натуральное.
На перекрестке я увидел настоящего городового, усатого, с шашкой-селедкой на боку. Делал он примерно ничего: прохаживался туда-сюда, покрикивая на бегающих пацанов. Удивленно глядел на церковную колокольню, подкручивая ус.
На всякий случай я себя ущипнул. Конечно, бывает и сложный бред, с болевыми синдромами, галлюцинациями… Но явно не в этом случае. Приоткрыл окошко, принюхался. Пахло дождем и… говном. Точнее, навозом, что производили десятки лошадок, едущих по улице. Судя по оживленному движению, я, очевидно, нахожусь где-то в центре Москвы. Но где? Надо бы очень аккуратно разузнать.
Пока я размышлял над своей печалью, набат усилился, движение на улице остановилось. Люди начали сбиваться в кучки, женщины вытащили платочки. Городовой, придерживая шашку, куда-то убежал, на перекрестке случился натуральный затор: конке преградила путь большая телега. Раньше такие называли ломовыми.
Я закрыл окно, задумался. Это стопроцентное прошлое. Царская Россия, конец девятнадцатого века. Лучше не придумаешь! Дальше — Русско-японская война, революция пятого года, Первая мировая, революции семнадцатого, Гражданская война, тиф, голод… Один беспросветный ужас для простого человека. Да и непростых за все это время выпилят столько, что волосы шевелятся. Впрочем, до всего этого надо еще дожить.
Внизу хлопали двери. Я потрогал свои ноги, резко ударил по коленям. Чувствительность явно снижена, но она есть! Значит, у нас тут, скорее всего,