Странный рыцарь Священной книги стр. 119
Вот глаза, вот брови, губы — словно выписанные рукой талантливого художника. Но спустя мгновение образ исчезал.
Когда бывало тяжело на душе, мне виделись палачи, дикие звери, какие-то чудища. Мозаика являла их образы, и они взирали на меня глазами, полными ненависти и злобы. Когда я радовался чему-нибудь — видел старых друзей, детей и ангелов.
В ту ночь черные и белые камешки расположились так, что в полу я увидел свое лицо. Будто наклонился над тихой и прозрачной водой, над зеркалом, над тем солнцем, что выбито в саркофаге альбигойца. И лицо сказало мне:
— Я Боян из Земена.
Я сказал на это:
— Боян умер молодым и красивым. Ты стар и одноглаз.
Лицо повторило:
— Я Боян.
Я был Бояном. И проснулся.
Светает, вокруг меня люди начинают петь и исповедоваться друг другу. Слышу бряцанье оружия. Приближаются палачи. Если взглянуть вверх, станет виден огромный костер. Он ждет. Целая гора свежесрубленных деревьев. Кое-где на них еще блестит лед и снег. А зеленые пятна — это сосновые ветки. Они будут разгораться с трудом. И станут сильно дымить… Вокруг стоят все еще черные зимние деревья. Скоро они расцветут от жара огромного костра.
Я перевожу взгляд на лесистый склон горы. Алое утреннее солнце зажигает едва-едва зазеленевшую вершину. Алые утренние лучи освещают костер.
Где-то там, высоко в горах, Священная книга. Я знаю, она смотрит на нас. Но мне хотелось бы, чтобы она была рядом.
Я смотрю на костер, смотрю и на руку свою, что дописывает последнюю страницу. Возможно ли, что когда солнце взойдет, этой руки уже не будет? Как так — я не увижу солнца, утону во мраке, в вечном мраке?! Как так — меня не будет…
Первые чада смерти выходят из загона и направляются к костру. Они поют. Нет, о Господи, они нараспев читают тайное Пятое евангелие от Иоанна — ведь это же слова из моей Книги:
— Бог облачит нас в одежды нетленные и возложит на головы наши неувядающие венцы… Не будет уже ни голода, ни жажды, и солнца жар не станет испепелять нас. Бог сотрет все слезы с очей наших …
Заканчиваю. Я могу еще отдать эти листы любому из Совершенных. Все они взойдут на костер. И память о Ясене, Владе и Ладе обратится в дым. Ежели и я взойду на костер, то передам написанное брату своему. Я вижу его.
Если ты прочтешь эти строки, знай, что я взошел на костер под Монсегюром.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ1Звали меня Анри де Вентадорн, но я взял себе имя другого человека, умершего.
Могу с уверенностью сказать, что имя Вентадорн известно любому встречному, однако, как это ни странно, славой своей оно обязано двум людям, в сущности не принадлежавшим к нашему роду. Один из них — Бернар де Вентадорн, что сложил некогда песню:
Если сердцем не поешь ты,Не заслуживаешь хлеба,был сыном пекаря в нашем славном замке. Он пел перед Элеонорой Аквитанской после того, как та развелась с Людовиком Седьмым и стала супругой короля Англии Генриха Второго. Элеонора отправила Бернара в Шампань, к дочери своей от первого брака Мариелле. Призрак этого певца — верней, тень его имени, — преследовал меня, пока я звался Анри де Вентадорном,
ибо