Ступени Нострадамуса стр. 176
торгуя топливом и сжигая его, разъезжая в автомобилях, не только отравляя воздух городов, но и создавая губительную пелену вокруг планеты!
Муромцеву казалось, что в том обвиняют его, хотел бежать прочь, но оцепенение сна приковывало его к месту. В помутневшем сознании смешивались слова оратора с защитной речью обвиняемого Ильина, боровшегося не только за свою жизнь, но и за все человечество.
Муромцев увидел, что поднятые половодьем льдины подползли к людям, собравшимся у Медного всадника. И толпа растаяла.
Генерал точно не знал, как оказался со своим спутником среди бегущих от воды по Невскому проспекту горожан.
Рядом с ними шел бородатый оратор с длинными волосами.
— Простите великодушно, — обратился он к ним. — Я вижу, вы как будто иностранцы и пришли на митинг памяти Владя Иля. Я его внук, поэт, тоже Владь Иль в его честь. Не сочтете ли возможным пойти со мной в квартиру моего отца, адмирала, родного племянника Иля.
— Благодарствуйте сердечно. Мы принимаем приглашенье, — за себя и за Муромцева ответил старец. — Мы действительно издалека. Я — историк Наза Вец, а Муромцев, он генерал.
— Генерал и ученый! — воскликнул поэт. — Так это как раз те слушатели, которым мне так хотелось прочесть свои стишки про генералов Куликовского, Тихомирова, Лебедя из восьмидесятилетней истории. Хоть отвлеку вас от вокруг происходящего.
— Мы охотно выслушаем вас, — заверил старец.
Поэт, придерживая рукой шляпу, начал:
— «Как и Буденовск, город Грозный
В домах заложниками грозный.
Хоть генерал ты Куликовский,
Не вышло битвы Куликовской.
Раздался грубый «ультиматум».
Пугал людей без пуль ты матом.
А генерал же Тихомиров
Не смог закончить тихо миром.
Считался птицей мира лебедь.
И генерал нашелся Лебедь.
Он удивил бесспорно мир,
Установив там быстро мир.
Но нежелаемый успех
Не посчитали за успех.
Казалось без опасности
В Совете Безопасности.
Все ж Лебедь вылетел во мрак.
И лишь со щукою там рак.
Быть может, это не завидно.
Но сверху все для глаза видно».
Поэт закончил и вопросительно посмотрел на слушателей. Старец сказал:
— Отвечу тоже каламбуром:
Грозит так мастер скалам буром.
Рифмуете вы крайне ловко.
Плясать на кладбище ж — неловко.
Поэт сразу понял намек и смутился:
— Шутливым рифмам горя вместо
Не в битве генералов место.
Но Муромцев, хоть и во сне, был возмущен и даже обижен. Он–то знал всех названных генералов в лицо и, будучи двадцатилетним лейтенантом, был окружен ворвавшимися в Грозный боевиками–сепаратистами на площади «Минутка». И знал, какая участь после ультиматума и предполагавшегося штурма города ждет оставшихся в нем. Если в Буденновске заложников было 2 000, то в Грозном — 200 000, обреченных на гибель, если бы не вмешательство генерала Лебедя.
— Генералов тех судить, а не поносить каламбурами, — внезапно произнес Муромцев.
Поэт снова обернулся к своим спутникам и сказал:
— Генералу и ученому отец мой будет рад.
Непогода словно наказала поэта за неудачную попытку отвлечься, сорвала с него шляпу, и она поплыла по улице в сопровождении свиты щепок и мусора. Под ногами хлюпало. На голове поэта обнажилась обрамленная волосами лысина.
Мостовая Невского проспекта за столетия своего существования нарастала новым покрытием при каждом ремонте и приподнялась над прежним уровнем, первые этажи зданий стали ниже ее, к входным дверям вели ступени вниз, словно дома ушли в землю, в магазины и к парадным дверям надо было теперь спускаться.
Нагонявшая людей вода вышедшей из берегов Невы, текущей вспять, каскадами стекала по ступенькам ко всем подъездам и полузатопленным витринам.
Снизу выбегали по колена мокрые перепуганные люди, неся детей и таща скарб, погруженный порой в детские коляски. Все устремлялись вверх по Невскому проспекту, не зная, куда они бегут и где спастись.
Муромцев видел расширенные глаза на растерянных лицах, слышал рыдания женщин и бессмысленные перечисления какой–то старушкой оставленных в квартире вещей…
Поэт и его гости шлепали ногами по воде. Она обгоняла их. Та же картина была и на Литейном, куда свернули путники. Первые этажи домов превратились и здесь в полуподвалы, и, как и на Невском, заливались водой. Промокнув уже по пояс, жители в отчаянии устремлялись по менее залитой, приподнятой бесконечными ремонтами мостовой.
Обувь Муромцева и его спутников промокла. Мантия не укрывала от пронизывающего ветра. Беснуясь меж домами, он, казалось, дул то в спину, то в лицо.
Поэту не удалось догнать уплывшую вперед шляпу. И он, давно махнув на нее рукой, первым вбежал теперь вместе с каскадом воды по ступенькам отцовского подъезда и стал подниматься