Библиотека

Ступени Нострадамуса стр. 37

Размер шрифта
-
+
Тема

наполеоновской гвардии служил.

— Напиши фантастический рассказ. Устроим публикацию.

— Ты шутишь, а я волнуюсь. Подолгу не могу оторваться от этого странного читателя.

— Стоит ли тебе в почтенном возрасте увлекаться седобородыми иностранцами баскетбольного роста.

— А ты зайди посмотреть на него, выходца из любимых тобой фантастических романов. Разве в сто лет так работают?

Ирина Всеволодовна не выдержала и побывала в научном читальном зале.

Высокий белобородый старик с иконописным лицом произвел на нее впечатление. При ней он попросил газеты с отчетами XX партийного съезда, на котором Н.С. Хрущев разоблачал культ личности Сталина.

При ней он принес обратно кипу газет:

— Благодарствуйте во счастье за ваши ценные услуги, — сказал он, возвращая прочитанное.

Он говорил на прекрасном русском языке, но как — то своеобразно, с незнакомым мягким акцентом и музыкальным ритмом фраз.

Мария Антоновна, принимая у него громоздкие листы пожелтевших газет, почему — то заговорила с ним по — французски, а он, нисколько не удивившись, ответил ей в такой же странной ритмичной манере, как только что говорил по — русски:

— Хочу я проститься, мадам. В последний раз вас посетил.

— Но вы познакомились со всем, что хотели? — осведомилась Белокурова.

— О, да, безудержна хвала, но велико содеянное! Горжусь, что прикоснуться мог. Благодарствуйте душевно.

Эти вежливые старомодные слова старого человека, который уходил «совсем», навеяли на Марию Антоновну и на Ирину Всеволодовну печаль.

Они грустным взглядом провожали высокого старца, не согнувшегося под тяжестью лет, пока за ним не закрылась дверь.

— Вот так, — вздохнула Мария Антоновна.

— Кто бы он мог быть? — задумчиво произнесла Ирина Всеволодовна.

Сталин, «вождь всех времен и народов», отдыхал на правительственной даче в Кавказских горах.

По укоренившейся привычке ночами работать он и на отдыхе в ночное время прочитывал кипы книг, привозимых ему регулярно по мере их выхода. Он был в курсе всего, что происходит не только в его стране, но и во всем мире.

Сталин никогда не спал более четырех часов в сутки.

Даже отдыхая, он читал до четырех часов ночи художественную литературу толстых журналов, отмечая, какие произведения выдвинуть на сталинские премии, которые ввел за свой личный счет из причитающегося ему литературного гонорара. В восемь часов утра он уже был на ногах.

Одетый в скромный полувоенный костюм без регалий генералиссимуса, в любимых мягких сапогах, он вышел на открытую веранду, против которой сам посадил когда — то миндальное дерево, любя его запах.

Наслаждаясь им и горным воздухом, он выпил чашку кофе и съел бутерброд с ветчиной, принесенные ему на грубый деревянный стол без скатерти. Потом сошел по скрипучим ступенькам в сад, где его поджидал уже Берия.

Худощавое его тело, как про себя отметил Сталин, напоминало поднявшуюся перед жертвой кобру. И пенсне сверкало на солнце цепенящими жертву змеиными глазами.

— Ну что, Лаврентий, — обратился к нему Сталин после обмена приветствиями, — сядем на лавочку, докладывай.

— Да опять все то же, — раздраженно начал Берия. — Снова Калинин Михаил Иванович не решается сам с вами об этом говорить, меня просит.

— Что? Никак Всесоюзному старосте неймется? Небось, жену освободить хочет? А ты ему скажи, Лаврентий, что Молотов с такими просьбами о своей Жемчужине не обращается, Каганович за брата не просит, понимают, почему у первых моих помощников жены залогом преданности являются. Доверяй, доверяй, да с осторожностью. «Власть — только под живой залог!»

— Совершенно так, товарищ Сталин.

— Ну что еще?

— «Шабашки», как вы знаете, оправдали себя. Немало технических шедевров там было сделано.

— Знаю, знаю твой принцип. «Самолет в воздух — всем на волю».

— Так мы не только самолеты, танки, пушки, атомную и водородную бомбы получили. Доказали, что стремление на волю — величайший творческий стимул.

— Тоже сказанул. Ты бы еще писателей да композиторов в кутузку посадил, чтоб творили лучше. Сатрапы твои на Дону даже на Шолохова замахнулись: «Корова сдохла в колхозе, где накануне писатель побывал». В «Тихом Доне» у него могли чего похлеще отыскать… Ладно, он успел до меня добраться. Что ж они у тебя и настоящего врага так стерегут? Займись ими, Лаврентий. Правда, Чернышевский свой роман «Что делать?» в крепости написал. Но ему свободу не обещали.

— Запрещение Тарасу Шевченко писать картины в ссылке было серьезной ошибкой царской власти. А со «скоторадетелями» разберусь.

— О царях вспоминать не будем, хоть Николай Палкин не только самодурством памятен, но и тем, что он во дворце на походной кровати спал и шинелью накрывался. И вставал до зари.

— Солдат в императорском звании, — поддакнул Берия.

— Ну вот что, Лаврентий. Я сейчас в горы погулять пойду. Так

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.