Суд стр. 192
какие ваши данные послужили для Кичигина основанием рекомендовать вас на должность директора завода?
— На этот вопрос мне отвечать вроде неудобно, нескромно…
— Тогда, может быть, ответит подсудимый Кичигин?
Кичигин вскочил:
— Ничего, кроме его высоких деловых качеств!
— Спасибо. — Прокурор нашла на своем столе нужную бумагу. — Я прошу разрешения огласить часть письма в министерство Главного инженера Каланковского завода… Том дела седьмой, лист четыреста шестой. «Назначенный к нам директор, — говорится в письме, — абсолютно технически не подготовлен, не знает самых элементарных задач производства, отдает анекдотические распоряжения, над которыми смеется весь коллектив…» Ну, и тому подобное… Как вы, подсудимый Кичигин, расцениваете это письмо?
— Измышления человека, который лезет в директорское кресло.
— Но почему письмо не было проверено, как того требовала резолюция замминистра?
— Замминистра передал письмо не мне, а Сараеву, я о нем даже не знал.
— Все ясно. Сараев мертв, и с него не спросишь…
Кичигин молчит.
Лукьянчик на суде выглядел усталым и равнодушным — он уже знал, что ему предстоит другой суд за его старые дела в Южном, и того суда он боялся больше и все время думал о нем. На этом суде он — не из главных подсудимых, а лишь, как он все время подчеркивал, исполнитель. Поэтому он занервничал, когда Сандалов стал уверять суд, что сам только выполнял указания Лукьянчика.
Лукьянчик тотчас поднял руку и сделал уточнение:
— Все равно, я был только передаточная инстанция…
Стали разбираться в случаях, когда он сам получал от клиентов деньги, он тут же потребовал запротоколировать, что получал те деньги, чтобы немедленно и целиком передать другому…
Образцово вел себя Залесский. Как и Ростовцев, он знал, что им предстоит еще суд в Ростове, и считал неразумным вызывать озлобление этого суда. Теперь о своем ходе со шпионством Залесский не вспоминал, был даже рад, что эта его затея не состоялась… Своей главной задачей он считал получить по этому суду как можно меньше, а для этого ему хотелось, чтобы суд достойно оценил его образцовое послушание и раскаяние.
С самого начала процесса Ростовцев — казалось бы, не глупый человек, а решил вести с судом нелепую борьбу, мешая нормально работать. Уличенный полностью, он без конца затевал споры то с судьей, то с прокурором, причем по каким-то несущественным мелочам, обвинял следователей в том, что они его показания запротоколировали неграмотно или злоумышленно кратко, требовал у суда подробной записи в протокол всех его уточнений и поправок, делал обидные и безосновательные замечания даже своему защитнику. И всякий раз его претензии ни к чему не приводили. Дело дошло до того, что однажды Гонтарь,
втянутый им в бессмысленный спор с судом, вдруг возмутился и сказал ему:
— Александр Платонович, а я-то думал, что у вас голова на плечах.
Это вызвало дружный смех в зале…
Большой стол адвокатов стоял сразу перед загородкой, отделяющей подсудимых. Сколько подсудимых, столько и адвокатов. Каждый выбирал себе защитника сам, вместе с находящимися на свободе родными и близкими, а те созванивались с какими-то знакомыми, уже прошедшими через судебные беды, узнавали, кто из адвокатов посильнее да половчее. Сам подзащитный учитывал еще и мнение об адвокатах, всегда существующее в тюрьме и весьма специфическое. По тюрьмам и колониям гуляют рассказы о некоем адвокате-хвате, который (следует